Когда мы будем умирать

Маэдросу чудилось, что если он остановится, то произойдет что-то непоправимое. Поэтому он запретил себе останавливаться. Первым делом отослал к целителям – подальше ото всех – двух мальчиков-близнецов. Сыновья Эльвинг смотрели одинаковыми темно-серыми глазами и молчали. Даже не плакали. Только за руки держались крепко-крепко. На шее у одного из них висела на шнурке крупная витая ракушка, и мальчик сжимал ее свободной рукой. Потом пришлось срочно собирать на совет каниар и отправлять небольшие отряды прочесывать город. То, что от него осталось. В Гаванях Сириона были каменные дома, однако деревянных построек оказалось все-таки больше. Над пепелищем до сих пор стелился дым. А когда город запылал, и чудовищное зарево бросилось в лицо, Маэдрос будто снова очутился на темном и неприветливом берегу Лосгара. Где так же ярко и страшно горели корабли. Он не сумел остановить руку отца тогда. Он не смог ничего сделать и сейчас. Он сам не знал, чего хотел от посланных в сожженный город. То ли, чтобы они отыскали выживших. То ли, чтобы нашли проклятую Эльвинг. То ли, наоборот, чтобы никогда ее не нашли. Одно он знал твердо – камень они не найдут. А значит, все было напрасно. Холодный пахнущий соленой горечью ветер бросился в пылающее лицо, сердито и больно дернул за неприбранные рыжие кудри. Под неживыми пальцами заскрипели, ломаясь, деревянные перила. Маэдрос вздрогнул и очнулся. Маяк оказался единственным совершенно целым зданием. Высокий и стройный, весь какой-то летящий, он до боли напоминал малый маяк Тол Эрессеа. Только свет на нем теперь не горел. Этот маяк больше не приведет ни один корабль в свой мертвый город. Далеко внизу неотступно шумел и ярился Белегаэр, непроницаемо-черный и безбрежный. С таких же темных и страшных небес сияла полная и яркая Итиль. Маэдрос смотрел на нее, а глаза пекло и жгло, будто в них насыпали песка. Что-то теплое медленно текло по щекам к подбородку. Старший Феанарион не удивился бы, окажись это кровь. Он все-таки остановился, глядя в эту бурную злую темноту. А значит, непоправимое случилось. Амбаруссар, рыжие лисята, маленькие братья… Они лежали на брусчатке всего в одной улице от порта, и рука Питьо покоилась на груди Тельво, словно, даже умирая, он пытался зажать близнецу такую же смертельную рану. Тельво смотрел на брата остановившимися серыми глазами, а губы кривились в судорожном подобии улыбки. Темно-рыжая коса змеилась по камням, пачкалась в чем-то черном. Маэдрос не сразу понял, что это черное – кровь. Глаза обожгло вспышкой белого, и всполох света, подобного тысяче звезд, исчез в темноте, будто проглоченный ею. Эту вспышку видели все, но никто не мог сказать – где именно сиял предначальный свет и куда пропала владычица Гаваней Сириона. Эльвинг не сумели отыскать ни живой, ни мертвой. Зато нашли ее детей. Мальчиков с огромными по-нолдорски серыми глазами. Маэдрос теперь никак не мог вспомнить, о чем он думал, глядя на вцепившихся друг в друга близнецов. Наверно, все-таки ни о чем. Только в кошмарном танце кружились перед глазами мертвые Амбаруссар на залитой кровью мостовой. Застывшие глаза Тьелко. Захлебнувшийся собственной кровью Морьо. Курво, чья горячая голова держалась на тонком клочке кожи. И те, другие, без следа проглоченные вьюгой дориатской зимы. Наследие и память Тингола. Мальчики, которых он не хотел убивать. Рука с занесенным мечом так и застыла над двумя темными головенками, когда откуда-то сбоку тенью метнулся Кано. И от его взгляда в грудь словно с размаху всадили нож. Очередной. Маэдрос с трудом выдохнул, услышав на лестнице легкие шаги. Шаги остановились на верхней площадке. Аванирэ бережно коснулись осанвэ, но Маэдрос уже не мог вспомнить, когда в последний раз опускал хоть для кого-то щит. −Нельо. – голос Кано был тихим и надтреснутым, как звук скверно отлаженного инструмента. Маэдрос молчал, не в силах повернуться к брату. Кано стоял за его спиной, но не делал попыток дотронуться. Слишком хорошо знал, как тяжело стало старшему выносить чужие касания. −Я здесь, брат, слышишь. – ветер слегка стих, и перекрикивать его не было нужды, но Кано все же слегка повысил голос. – Я с тобой. Он говорил что-то еще, но Маэдрос не слышал слов, зачарованный крепнущим и набирающим силу голосом младшего. Единственного – ударило вдруг где-то внутри. Теперь – единственного. −Макалаурэ. – разомкнуть губы удалось с большим трудом. Кано тут же затих и подошел ближе. Остановился позади – рядом-рядом – но все еще не прикасался. Маэдрос спиной чувствовал, какой от брата исходит жар. Сделать крохотный шажок назад оказалось очень просто и вместе с тем чудовищно сложно. К раскалывающейся от боли спине прижалась горячая даже через два слоя ткани грудь. Руки скользнули подмышками и обняли. Раскрытая ладонь накрыла сердце, будто ловила судорожные частые удары. На плечо лег подбородок. −Я устал, Макалаурэ. – еле слышно выговорил Маэдрос, слепо глядя на горящую не хуже полуденного Анора Итиль. – Я устал терять. Щека брата прижалась к щеке, но между ними попала вдруг тонкая заплетенная у виска косица с золотой ленточкой – всем, что осталось от Финьо. −Все было напрасно. – шептал Маэдрос, чувствуя, как начинают мелко дрожать плечи. – Все эти смерти были напрасны. Мы все канем во тьму, но так и не исполним нашу клятву. −Да, брат. – так же тихо отозвался Кано, руки его сжались крепче, унимая эту мерзкую дрожь. – Мы канем во тьму. Наша клятва затащит нас туда арканом. Но пока мы еще живы… Кано помедлил и вдруг потерся щекой о щеку старшего, отбрасывая в сторону косичку и прижимаясь кожей к коже – туда, где тянулся застарелый рубец. −Пока мы живы, мы можем бороться. Пока мы живы – мы все еще торчим костью в горле у Моргота. А уж когда будем умирать… Маэдрос почувствовал, как брат улыбается – широко и шало – как научился после Нирнаэт. −Когда мы будем умирать… − закончил за него Маэдрос. – Белерианд содрогнется. Руки – живая и металлическая – одинаково холодные, легли поверх горячих ладоней младшего. Маэдрос прищурился, и свет Итиль перестал резать глаза. Маглор, так и не разжавший объятья, вдруг качнулся из стороны в сторону и негромко запел, легко перекрывая своим голосом снова занявшийся ветер, и Маэдрос улыбнулся. Канафинвэ Макалаурэ – отец и мама не могли придумать имен лучше. Маглор пел: −Ночь придет, И Итиль взойдет. Ты на бой, простившись, Отправишься вперед. С неба обрушены Отрезанным ломтем, Отстроим заново Наш просторный дом.