Глава I

САША Головы пассажиров покачиваются мерно, в такт стуку колёс электропоезда. Одна голова спит. Другая уткнулась в газету. Две старушечьи склонились друг к другу в негромком разговоре. Одна мужская, алкоголического вида и с грязной повязкой на глазу, запрокинута так, что на кадыке натянулась сморщенная кожа, раздражённая неумелым бритьём. Были ещё три студенческие головы: с измождёнными лицами, но такими горящими глазами. Молодые люди передавали друг другу потрёпанный учебник и конспектировали что-то на коленке. Переругивались и хихикали. Веяло от них огнём, устремлённостью и риском. Саша с завистью поглядывала на парней. На вид — всего года на три-четыре её старше, а уже столько свободы. Ей вот из всего, что было у этой троицы,пока достались только круги под глазами. Хоть их мать не запретит — и на том спасибо. Когда один из студентов, лопоухий и зеленоволосый, с проколом-бриджем на переносице, почувствовал на себе Сашин взгляд и поднял глаза от тетради, она отвернулась к окну. В глаза она смотреть не любила. Да и сама раздражалась, когда кто-то подолгу на неё пялился. За окном мелькал однообразный осенний пейзаж. Серая, теперь вечно сыроватая земля, бесцветное небо, полусонные деревья с едва держащимися на сентябрьском ветру остатками листьев. Станция Зорино. Станция Коловское. Станция Вышига. Высадка пассажиров осуществляется через первые восемь вагонов. Станция Нижний Старовыйск — Ленинградский вокзал. Конечная. На душе было погано. В школу Саша по болезни не ходила недели полторы. И ещё столько же готова была не ходить. За каникулы никто не забыл о том, что случилось в апреле. И Саша напрасно пыталась убедить себя, что её это не волновало. Хотя теперь некоторые одноклассники с ней хотя бы здоровались. Правда, второе место за Сашиной партой по-прежнему пустовало. Учителя были к ней привычно холодны. И даже Александр Николаевич — сорокалетний лысеющий математик с седыми висками и добрым лицом, ни на чьей памяти зла ни на кого не державший, — и тот будто сторонился её. Ещё бы, думала Саша. Новый классрук, как-никак. Странно, что после случившегося их девятый «Г» вообще отдали педагогу-мужчине. Хотя коллеги Котова не очень-то любят — это всем известно. До школы Сашу довёз старенький пятьдесят четвёртый троллейбус. Почти у самой остановки перед ним заглох автомобиль, и электрические рога долго не позволяли машине двинуться дальше. Теперь Саша опаздывала. Перескакивая через две ступеньки, влетела на второй этаж и проскользнула в кабинет. Урок уже начался, и девушка, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, забегала глазами по классу в поисках пустой парты. К её удивлению, такой не оказалось. Зато в третьем ряду появилось новое лицо. Мальчишеское и не по-мальчишески нежное. Смешная светлая чёлка сбивалась набок, стыдливо прикрывая высыпавшие на лбу юношеские прыщи. Новенький, поняла Саша. Огонёк надежды зажёгся в её душе, но она тут же старательно его затоптала. Парень уставился на неё, но она по привычке отвела взгляд и молча села рядом. Несколько одноклассников посмотрели на вошедшую равнодушно, точно в класс залетела муха. Елена Васильевна появление Саши и вовсе проигнорировала. Гадина Вызинский присвистнул. Кривошеев Лёша усмехнулся выходке товарища, но однокласснице тихонько помахал. Она осторожно кивнула в ответ. Новенький смотрел на соседку, туповато приоткрыв рот. Саша огрызнулась: — Тебя током шарахнуло? Рот закрылся. — Я Егор. Саша презрительно сморщилась и отвернулась. Либо глухой, либо идиот. Открыла тетрадь, записала число и постаралась вникнуть в появлявшиеся на доске учительские закорючки. Огонёк тихонько тлел. ЕГОР Херню сморозил какую-то. «Я Егор». Разве так знакомятся? Уже вторая неделя пошла, а получается плоховато. Странные люди здесь. Напряжённые все какие-то. Никиту Вызинского Егор обходил стороной с первого дня в новой школе. Много ума не требовалось, чтобы понять, кому тут дорогу лучше не переходить. Егор, в общем-то, и не помнил, чтобы когда-то лез на рожон. Только вот нет-нет да и возникал кто-нибудь у него на пути, а возможности обойти себя не оставлял. Зато оставляли синяки, а однажды — даже рассечённую бровь. До сих пор шрам остался. Сколько школ ни меняй — а всё как везде. Ощущение, предшествовавшее побоищу, Егор приучился замечать. И теперь чуял, каким настроением веет от этого гаденького присвиста. Ещё подпевала этот, Кривошеев Алексей. Лопоухий, долговязый, с колючими глазами. Всё лыбится, хотя, кажется, совсем не дурак. Егор вот не лыбился, но знал, что многие его держат за дебила. Это его даже радовало: много ли с дураков требуют? Когда все стали собираться, Егор вдруг осознал: ничто из сорокаминутного вещания Елены Васильевны в его голове не отложилось. Не впервой: голова его в последние месяцы гудела всё чаще. Прямо как колокол. И звонят в него все кому не лень. Пару лет назад серьёзные тумаки доставались ему только от дяди Валеры. А теперь и грабли сверстников потяжелели до мужских, так что внушительных ударов стало в два раза больше. На Егора соседка за весь день ни разу не посмотрела, и он исподтишка разглядел её получше. Рубашка, свитер, юбка до колен, жиденькая косичка. И зачем вообще заплетать такой крысиный хвост? Сама как вешалка: то ли тощая слишком, то ли одежда не по фигуре. Нелюдимая — до жути. Остальные хоть парой слов с Егором перекинулись, а эта морозится. Хотя она и с другими одноклассниками почему-то не в ладах. На обеде, впрочем, села с Кривошеевым и о чём-то даже заговорила. Егор поглядывал на них, поклёвывая липкую и почти остывшую рисовую кашу, пока не надоело: и каша, и поглядывание. По пути в класс свернул к туалету и застыл перед дверью в нерешительности. По нужде хотелось, да только школьных туалетов Егор боялся не первый год. К Старовыйску уже подобрался технический прогресс: теперь в коридорах почти всех школ стояли камеры. Что же, как не толчки, должно было стать приютом курильщиков, да и кого похуже? Ни к какому из потенциальных зрелищ причастным быть не хотелось. Собравшись с духом, Егор толкнул дверь, и ступил в полутёмное помещение. Лампы не горели, но из длинного мутного окна под потолком пробивался серый осенний свет. Между кабинками стояли двое, и третий сидел на корточках между ними. Сидевший не шевелился, сгорбившись и уронив голову между широко расставленных колен. По забавному пиджаку цвета хаки Егор узнал в нём Сёму: щуплого на вид и скользкого в общении. Неприятный тип. Стараясь не смотреть на ребят, Егор включил воду и принялся мыть руки. — Сколько до урока? — спросил один из стоявших. — Четыре минуты. — Отойдёт? — Не думаю. А что у вас? — Матеша. Собеседник фыркнул. — Не ссы, Котов слепошарый. — Ну не настолько же, — озадаченный товарищ осторожно тронул сидящего Сёму краешком кроссовка. Тот, словно нажали какую-то кнопку, резко запрокинул голову назад. В тоскливом туалетном свете мальчик казался ещё бледнее обычного. Глаза закрыты, а весь подбородок — в слюнях. — Да Котов не заметит, если мать родная приход словит. Егор выключил воду, неловко отряхнул руки и потянулся к прикрытой кабинке. — А-А-А-А-А! Отшатнулся, поскользнулся, упал. На сливном бачке с ногами на крышке унитаза восседал Вызинский: высокий, спортивный, с коротко остриженными русыми волосами. Даже за красавца сошёл бы, если б не покрытое оспяными рытвинками лицо. Вызинский хохотал над испугавшимся Егором с самым добродушным видом. А стоявшие парни от его ора даже не вздрогнули. — Тебе экскурсию не провели? — наржавшись вдоволь, заговорил Никита. — Тут не ссут вообще-то. Всё сломано. — Извините, — промямлил Егор, вставая. — Ничего, — Вызинский спрыгнул с унитаза на пол и хлопнул Егора по костлявому плечу. — Заходи, своим будешь. Егор неловко поблагодарил верзилу и попятился было к двери, как вдруг сидевший на корточках ожил и схватил его за ногу. — Эле… ле! Къ-ты-р-р… Рищ-щ-щ… Сёма плевался и издавал нечленораздельные звуки. Вызинский снова загоготал, будто смешнее ничего в жизни не видел. Егора взяла оторопь. — Отцепись! — крикнул он и попытался выдернуть ногу. Угодил коленкой в челюсть припавшего к нему Сёме, так, что у того зубы стукнули. — Кы-ты-ри-и-ич! Кы-ты-ри… Один из наблюдавших подхватил разбушевавшегося Сёму подмышки и встряхнул. Второй обошёл его и влепил пару оплеух. Сёма замолк и бессильно обвис. В наступившей тишине пронзительно задребезжал звонок. Вызинский сплюнул на кафельный пол. — Догоняйте, — и обратился к Егору. — Тощий, помоги Максу чубрика в чувство привести. И вышел со вторым наблюдавшим. Егора охватил ужас. Не нужно было сюда заходить — знал ведь! Урок шёл уже пять минут, когда Сёма только начал приходить в себя. Макс держал тело товарища на весу, поместив его голову в раковину, а Егор направлял струю воды так, чтобы парень не захлебнулся, и умывал его. Лицо оказалось не столько слюнявым, сколько заплаканным. — Пиздец, — прошептал Сёма, когда уже смог стоять сам. Макс поддерживал его за плечи. Егор старался держаться поодаль, боясь, что Сёму вот-вот вывернет. — Чтобы я ещё раз целый блистер… Макс встряхнул его за плечо и покосился на Егора. Сёма всё понял и замолчал. Егор нервно переминался с ноги на ногу: на уроки он старался не опаздывать. Не дай бог ещё дяде Валере позвонят. Тот ему потом так позвонит… Макс ещё раз отвесил Сёме профилактического леща и вытолкнул в коридор. Тот, пошатываясь, двинулся к классу, тряся мокрой головой, как искупавшаяся собака. В класс зашли шумно. Александр Николаевич глянул на ребят поверх очков. Егор прошмыгнул за парту к Саше. Она встретила его долгим удивлённым взглядом. Неожиданно для себя Егор почувствовал, что радуется. Заметила, наконец? Больше свободных парт не было. Макс шугнул Кривошеева, и тот послушно перебежал на «камчатку» к Вызинскому. А Сёма и Макс сели на его место. По классу разносились смешки и шёпот. — Попов, Глухарёв, ничего сказать не хотите? — Александр Николаевич ещё пытался время от времени играть в строгого учителя, но выходило, как всегда, фальшиво. Все чувствовали, что характера ему недостаёт. — Извините за опоздание, можно войти? — глумливо осклабился Попов, пока товарищ пытался сфокусировать взгляд на учителе. Лёша и Никита одобрительно заржали. Класс заулыбался. — Останьтесь после урока, оба. Меня не назвали, подумал Егор. И слинял, как только прозвенел звонок. Макс и Сёма вышли следом: не торопясь, с чувством собственного достоинства. Они знали, что их никто не остановит. А Александр Николаевич даже не посмотрел им вслед, делая вид, что забыл о собственной просьбе. САША — Не оборачивайся, — шепнул Кривошеев. — Всё ещё смотрит? — Целый день на тебя зенки пялит, скоро дыру протрёт. — Стрёмный тип, — Саша с трудом проглотила вязкую рисовую массу и запила сладкой водой, в которой плавали две кураги и какая-то мутная взвесь. — А мне кажется, неплохой паренёк. Тормоз, правда. Девчонки над ним глумятся, а он не выкупает. — Откуда он вообще такой взялся? — Понятия не имею, — Лёша шевелил ложкой плёнку жира на поверхности куриного бульона. — Вроде с отчимом живёт. Переехали чего-то, хату снимают на районе. А отчим у него больно квасит, говорят… — Кто «говорит»-то? — усмехнулась Саша. Она знала, что «говорит» Ольга Георгиевна Кривошеева — завуч их богом забытой СОШ. А сынок не будь дурак уши и развешивает. Благо, у Лёши они подходящего размера. — Голоса говорят! — Кривошеев высунул язык. — В моей башке! Мимо них с подносом проплыла Олеся Верховская. В сторону говоривших она даже не взглянула, но Кривошеев насторожился. — Как бы чего Никитосу не нащебетала. Почешу-ка я отсюда, — Лёша отломил кусок серого хлебного мякиша, а корку бросил в недоеденный суп. — Я, собственно, чего приходил-то? Там у Вызинского к тебе дело есть. Инсайдерская информация, если что. От меня ничего не слышала — усекла? Саша чуть не подавилась. — Поехал, что ли? — она ткнула пальцем в висок. Кривошеев гоготнул: — Верзила себя долго ждать не заставит, скоро услышишь. Саша поёжилась. Громила Вызинский, похожий на бобра и тупой как пробка. Стоявший на учёте в детской комнате милиции. Сколько она его помнила, ни в чём хорошем этот персонаж замечен не был. Что ему может быть от неё нужно? Саша обернулась. На месте, с которого пять минут назад за ней наблюдал новенький, сидели шумные и егозливые шестиклассники. В класс Никита зашёл со звонком. А проходя мимо Саши, хлопнул по её парте, оставив под ладонью записку. Внутри у девушки похолодело. Обернулась на «камчатку». Никита притянул Лёшу за грудки и что-то прошипел ему в ухо. Тот с хмурым видом кивнул и многозначительно покосился на Сашу. «После школы у теплицы». Александр Николаевич вошёл в класс и объявил начало урока, только его мало кто заметил. Для большинства перемена продолжалась, но несчастный математик упорно делал вид, что всё идёт по плану. В такие моменты он напоминал Саше паровозик на детской железной дороге: навалишь перед ним кучу хлама, а он всё пыхтит и дымит попусту. Учителя ей было жалко. Но ещё больше в эту секунду Саше было жалко себя. Попалась? И нет спасения? Не может такого быть. Есть у неё право Вызинскому отказать, что бы он ни предложил. Такие как он, кажется, девушек не обижают… Хотя Саша не была уверена, что остаётся девушкой ещё хоть в чьих-то глазах. А что делали такие как он с такими как она, Саша не знала. Она не сразу заметила, что новенького рядом с ней не было. Прогульщик? Не похож. Не было также Попова и Глухарёва. Представить, что они подружились и весело проводят время вместе, было невозможно. Неужто уже навешивают? Странно, что Вызинский уступает товарищам такое удовольствие… Ввалились минут через десять. Новенький — бледный как смерть. Добежал до парты с видом, будто здесь он «в домике» — не достанут. Глухарёв словно искупался: волосы и плечи дурацкого пиджака мокрые, глаза ошалелые. Попов — спокойный, как удав. Саша ещё ни разу не видела, чтобы Макса хоть что-то выбивало из равновесия. Котов что-то возмущённо пробубнил для приличия, но урок продолжил. Едва прозвенел звонок, Егор пулей вылетел из кабинета. Что-то заставило Сашу пойти за ним. Нагнала у гардероба. — Тебя били? Егор не сразу понял, что обращаются к нему. А когда понял, так резко переменился в лице, что Саше стало даже немного стыдно: очевидно было, что с этим чудаком заговорили впервые за день. Ей такое состояние было давно знакомо. — Нет. Так… я… — Сам бил? — нетерпеливо съязвила она, но Егор насмешки не понял и недоумённо уставился на девушку. Саша вдруг поняла всё, что ей рассказывал за обедом Кривошеев: про «тормоза» и прочее. — Там Семёну… плохо стало, — мямлил новенький. — Я помогал. — Блевал? — Не-ет, умывал его там… — Да не ты! Глухарёв, говорю, блевал? — Нет, просто… плохо ему стало, в общем. Егор насупился и отвернулся. На улице к окончанию уроков потеплело. Девушка обошла школу, теребя в кармане злополучную записку. Кривошеев же явно пытался её предупредить о чём-то — только вот о чём? Заброшенная теплица стояла на заднем дворе западнее корта. От спортплощадки и школы её отделяла плотная стена из высоких каштанов. Саша не понимала своих чувств. Все они представлялись ей какими-то ползучими и скользкими, сплетшимися в тугой клубок и забившими этим комком солнечное сплетение. Вот бы выплюнуть. Саша сплюнула себе под ноги, но гады её не покинули. Собравшись с духом, она сделала шаг в сторону заброшенной теплицы, зияющей черными провалами окон. ЕГОР «…помогал. — Блевал, что ли? — Умывал… — Да не ты!..» Егор ехал в пропитанном бензином «пазике» и в сотый раз прокручивал в голове одну из самых тупых ситуаций в своей жизни. Она заговорила с ним впервые за весь день. А он всё запорол. Хотелось провалиться сквозь землю. И временами, когда тридцатый автобус подскакивал на особо страшных рытвинах, Егору даже казалось, что небеса его услышали. Но всякий раз машина, зубодробительно прогрохотав всеми болтами и поршнями в своём ржавом естестве, продолжала неумолимо приближаться к дому № 26 на улице Авиаторов. «Дебил, конченный дебил». Этот последний диалог даже затмил на какое-то время инцидент в туалете. Только сейчас смутные обрывки фраз, гулко отражавшиеся от обшарпанных кафельных стен, начали всплывать в памяти. Вместе с кадрами: странными настолько, что Егор уже не был уверен, видел их в действительности или выдумал. Серое, осунувшееся лицо Сёмы. Слюни, текущие по подбородку. Рывок к ноге Егора, дикие, выпученные зелёные глаза. «Быр-быр-быр» — или что он там лопотал… Равнодушный Макс с растрёпанным «ёжиком» на голове, вечно что-то жующий. Гогот Вызинского. Егор ещё чувствовал кожей ладоней сухие, как солома, волосы Глухарёва, которые убирал со лба, помогая ему умыться. Пухлые, потрескавшиеся губы одноклассника что-то бормотали, когда он смывал с них пузырящиеся слюни затхлой водой из-под крана. Постараться забыть? Домой заходил осторожно. Не буди лихо, пока тихо. А лихо действительно было дома и спало, хотя тихо не было: тоскливая двухкомнатная квартирка почти что сотрясалась от раскатов нездорового храпа. Егор переступил через пластиковые мешки, забитые грязным бельём. Неразобранное с переезда. Прямо в тесной прихожей были натянуты верёвки, и на них сушились какие-то тряпки и отчимовы носки. Пригнувшись под ними, парень просочился в щель между косяком и не закрывающейся дверью — в свою комнату. Храп там был слышен ещё громче, чем из прихожей: в стене между комнатами зияла щель. Из неё в сумрачную комнату Егора пробивалась полоска жёлтого света. Скинув рюкзак, Егор откопал в куче хлама на полу наушники и нахлобучил их на голову. На проводе висела коробочка плеера. Внутри, за полупрозрачным тёмным пластиком — заряженная кассета с налепленным пластырем. А на нём расплывшимся зелёным фломастером выведено: «Молот». Егор плюхнулся на продавленную пружинную кровать и нажал на «плей». «…Нет недостатка в людях, извиняющих ведьм и обвиняющих только демонов или объясняющих их деяния естественными превращениями… — глубокий женский голос читал размеренно, внятно, правильно расставляя все акценты. — Ошибочность этой точки зрения будет в нижеследующем доказана». Егор порыл рукой под кроватью и выудил из валявшегося там потрёпанного чехла папку со своими рисунками. Раньше ему и писать нравилось, но в последние годы со словами стало туго, а вот образы из его головы выбить оказалось сложнее. И образы остались, даже когда слова ушли. «Исидор Севильский говорит, что ведьмы производят смешение элементов с помощью демонов и этим вызывают град и бурю. Они же, даже без помощи яда, но силой своего заклинания, уничтожают душу». Он стал перебирать свои незаконченные и заброшенные рисунки. Нашёл один, про который и вовсе забыл. Здесь волк превращался в человека. По крайней мере, когда-то Егор надеялся, что у него получится изобразить нечто подобное. На самом деле получалось не очень вразумительно. У волка, как положено, были четыре лапы и хвост. Только вот две руки, которые должны были принадлежать ему наравне с лапами, всё же выглядели посторонними. «Вызвав на помощь дьявола, ведьмы решаются действовать и своим искусством уничтожают врагов. Отсюда ясно, что в таких действиях демоны и ведьмы сотрудничают вместе». Может, это демон в образе волка? А прорисовывающийся человек — ведьма? Чем дольше говорила женщина в наушниках, тем непонятнее Егору становился собственный рисунок — и ему это понравилось. Он вдруг заметил, что и лицо когда-то уже начал рисовать. Только набросок этот был либо стёрт, либо намечен так легко, что в полумраке оказался почти не виден. Неужто он так давно не брался за карандаш, что умудрился забыть все вдохновившие его однажды фантазии? «Ведьмы также приводят в замешательство дух человеческий, то есть наводят на людей сумасшествие, ненависть и туманящую разум любовь». Это однозначно была девушка. Егор включил лампу, чтобы рассмотреть набросок получше. И черты девушки показались ему подозрительно знакомыми — буквально сегодня он её и видел. «Такая вот мышка, что и нарисовать можно, ещё ни разу не встретив». Какая злобная мысль — удивился Егор сам себе. Да и что за мышка такая, которая даже с волком… Что с волком? Он осторожно провёл линию спины под боком зверя. Соединил с руками, обхватившими волка, прорисовал голову. Только косичку стёр и разметал волосы по траве. Неожиданное осознание вдруг настигло Егора. Трясущейся от нетерпения и возбуждения рукой он пририсовал две голые согнутые ноги — по обе стороны от волчьих бёдер. Он уже не слышал, о чём читал глубокий женский голос, наматывающийся на принимающий пластиковый сердечник… Зато услышал, как заскрипела, царапая пол, косая дверь его комнаты. Ослеплённый внезапно включенным светом, Егор подскочил, ударился головой о нависшую над кроватью раскалённую лампу. Охнул, истерически содрал наушники и захлопнул папку. Пару мгновений, продлившиеся вечность, в комнате звучало только тяжёлое сопение проснувшегося дяди Валеры. И предательское шуршание плёнки в плеере-коробочке. Егор нажал на «стоп», и щелчок кнопки прогремел, как ружейный выстрел. — Давно пришёл? — отчим сел на стул. Он морщился, ещё не привыкнув к яркому свету, и лениво почёсывался. Егор старался замечать каждый его жест, каждое мимическое движение — ключ к разгадке настроения. Предсказание того, чем закончится вечер. Но спросонья дядя Валера всегда был непроницаем. — Только что. — В школе как? Сёма хватает Егора за ногу, запрокидывая голову и корчась. — Хорошо. — Друзей завёл? Слюни отвратительно пузырятся на пухлогубом рту одноклассника. Спутанные соломенные волосы спадают на покрытый испариной лоб. — Ага. — Молодец. Егор улыбнулся краешком рта, словно у него защемило лицевой нерв. Улыбаться во весь рот он давно уже разучился. — Мамка твоя звонила. Что-то скрутилось в животе и осело свинцовым шариком. Ну вот опять. — Денег просит? — осторожно поинтересовался он. — Ну а чё ещё этой шалаве надо? Егор побагровел до ушей, но промолчал. — Дружку своему задолжала за дозу, небось. Нарколыга сраная. Егор не выдержал и взглянул на дядю Валеру. Как назло тот пучил свои водянистые глаза прямо на пасынка. — А ты на меня зенки свои не пяль. И нечего такую падаль жалеть. Она бы и тебя, сына родного, за шприц продала, будь возможность. «Хорошо, что твоя водка дешевле», — Егор опустил глаза и, сунув пальцы в папку, осторожно погладил спрятанный рисунок. Нащупал продавленный карандашом рельеф. Скоро это закончится. — Ты представь, где был бы, если бы не я. — Дома. И зачем он сказал это? Волосатая рука схватила Егора за ухо и вывернула его. — В притоне ты гнил бы, щенок неблагодарный. Егор зашипел от боли, и рука отпустила его, отвесив подзатыльник. Егор ткнулся носом в папку с рисунками. — За уроки садись, бездельник. Дядя Валера вышел, а Егор — сам не зная почему — улыбнулся уголком рта, хотя по щекам его покатились слёзы. Где бы он был, если бы не…