Глава II. О шрамах, тонких щиколотках и ямочках

Приложить древко стрелы к гнезду тетивы. Оттянуть. Почувствовать рваные клочки дыхания на костяшках пальцев. Поймать мишень, взгрызться в неё, не спускать с мушки. Она маячит красным, уже испещренная шрамами и оскоминами от предыдущих выстрелов. На глазах легкая поволока. Солнце так сильно припекает макушку и затекшие плечи, что, стоит только расслабить деревянные мышцы, и он рухнет на мягкую, лиственную подстилку. Она прохладная под ногами, влажная и приятная. Он хочет чувствовать её на обгоревшей спине, прижаться к ней раскалывающимся, взмокшим лбом и закрыть воспалённые глаза. Проспать до завтра. Или до следующей жизни, в которой захватчики никогда не вторгались к ним и не разрушали их жизнь. Пальцы каменные, совсем не гнутся, но они дают слабину, начинают дрожать. Дрожь переходит на предплечья, сотрясает мышцы, вонзается в плечи и сводит болью промеж лопаток, оттуда вверх, до шеи, и вниз — к пояснице. Он трясет головой, смаргивая туманный настил с глаз. Боль в основании черепа бьёт резко и хлёстко, до чёрных мушек и вспышки света. Стрела слетает сама по себе, почувствовав слабость его хватки. Он уже не видит, куда она попала, только слышит глухой звук удара о плотный мешок с песком. Треск. То ли ткань лопнула под острием, то ли его скальп раскололся от боли. Нетейам прижимает пальцы к глазам, опускает руку. Выскобленное древко лука ластится к бедру. Нужна вся выдержка, чтобы не швырнуть его в кусты или бросить под ноги и затоптать. Ему после будет стыдно перед собой. Глаза начинает печь, и теперь уже от подступающих слёз. Если он заплачет, будет ещё паршивее. Ему нельзя плакать. Мама обязательно заметит красные глаза, станет переживать, допытываться. И тогда ему точно не сдержаться: она обнимет его, и он разревётся у неё на груди, как ребёнок. С каждым её увещеванием, с каждым ласковым прикосновением её сухой, сильной ладони к волосам Нетейам будет плакать все сильнее и сильнее, пока не останется слёз, пока усталость прошедших недель не сломит его и не заставит утонуть в горячечной, глубокой дрёме в объятиях матери. Он всхлипнул и глубоко вздохнул, загоняя комок в горле обратно в грудь. На слипшихся ресницах осталось немного влаги, которую он смахнул пальцами. Нетейам огляделся в поисках стрелы. Она и правда угодила в цель, но немного левее от того места, куда он метил изначально. Не идеально. Разочаровывающе. Еще раз. Рваный мешок неловко плюхнулся у ног, на его месте повис другой — целый и ещё более плотно набитый песком, чем предыдущий. Мама сказала, что его выстрелам не хватает силы, жёсткости. Если бы он попытался пробить кору дерева, стрела бы отскочила просто потому, что отдача слабая, и дело не в натяжении тетивы или неправильной позиции. Дело в нём. В его руках. В его выдержке и силе. Отец каждый раз снисходительно смотрит и ласково треплет по плечу, успокаивая тем, что ему только-только исполнилось четырнадцать, он ещё учится чувствовать свое тело, доверять ему, совершенствовать его. Сила придёт вместе с умением, нужно только запастись усердием и терпением. Ему нужно время. У них нет времени. С каждым пройденным днём их враги продвигаются дальше и глубже в их лес, захватывают и выжигают территории, выкорчевывают деревья, вспарывают землю и на голой, мертвой пустоши возводят каменные могильники. С каждой ушедшей секундой они все сильнее травят своим присутствием их дом. На прошлой неделе вся поверхность озера близ поселения была усеяна дрейфующими трупами рыб и мелких животных. Вода смердела ядом от отходов, которые Небесные люди слили в приток. Если бы кто-то из На'ви выпил воду, началась бы эпидемия, но милостивая Эйва их уберегла. Нетейам ещё ни разу не видел солдат RDA. Папа рассказывал, что они не похожи ни на него, ни на Норма. Даже внешне, будучи в телах На'ви, их отличишь. По глазам. По повадкам. По жестокости, с которой они могут уничтожить то, что не понимают. Ему сложно осознать, почему Эйва допустила это осквернение, эту противоестественность. Нетейаму всего четырнадцать, но это не даёт фору или преимущество. Завтра демоны в обличье его народа могут осмелиться немного дальше зайти на их территории, и они никого не станут щадить, даже детей. Что если им попадётся любопытный и неугомонный Ло'ак, вечно ищущий неприятности на свою голову? Или Кири с Тук? Его сестре уже небезопасно в одиночку бродить по чаще, по родному лесу, который она знала с тех пор, как научилась ползать на четвереньках, и в котором ей никогда не угрожали даже самые грозные хищники, пока звери в людских шкурах не прибыли с небес. А Танхи? Каждый день она выбирается из деревни с плетёной корзинкой в одной руке и небольшим ножом — в другой. Бабушка ей запрещает, но она всё равно таскается и не возвращается до тех пор, пока не набьёт корзину до упора травами и кореньями, которых в последнее время не хватает. Все их заготовки могут истратиться за раз после одной вылазки воинов за боеприпасами. Если остаётся крохотный излишек, они возносят Эйве благодарность вместе с горячей молитвой: значит, сегодня меньше раненых, меньше скорби и боли для их людей. Нетейам поздно почувствовал чужое присутствие. Дезориентированный ноющей болью в затылке и висках, отвлеченный набившими оскомину мыслями, он запоздало обернулся на шум в зарослях, крепко схватившись за рукоять ножа на бедре. Другая рука отчаянно сжимала лук. Нетейам притих, сосредоточенно вглядываясь в кусты. От напряжения по виску скатилась капля пота и повисла на подбородке. Волнение, страх и готовность заглушили даже болезненную пульсацию в голове. Кто бы там ни был, нантанг, палулукан или вражеский солдат, он... — Kaltxì! Лук едва не выскользнул из его ослабевших пальцев. Нетейам медленно выдохнул, только сейчас осознав, что задержал дыхание. Сердце тяжело бухнуло о грудину изнутри, и словно кровь с этим толчком хлынула быстрее по размякшим конечностям. Мальчик незаметно убрал руку с ножен в надежде, что Танхи не заметила, как он глупо выглядел в это мгновение. Она сосредоточенно поправляла набедренную сумку, из которой аккуратным пучком торчала связка крупных листьев дапофета. Судя по ссадинам на её коленках и бедрах и белесым царапинам на голом животе, Тан полезла за ними на самую верхушку и ободралась о ствол деревца. Нетейам постарался выглядеть непринужденно или хотя бы не так, словно собирается свалиться от недосыпа и многочасовой головной боли. Он занял прежнюю позицию и вновь натянул тетиву, игнорируя нытьё в натруженных мышцах плеч и спины. — Kempe si nga? Танхи встала по правую руку от него и склонилась до уровня его стрелы, прослеживая взглядом направление острия. От неё пахло чем-то девчачьим: приятно и сладко, будто она не по деревьям карабкалась, а возилась с душистыми водяными лилиями в пруду. Нетейам невольно принюхался и на мгновение забыл, где и что у него болело. — Тренируюсь. Кажется, его голос сорвался. Это происходило все чаще в последнее время. Он ломался, и Ло'ак со своим мальчишеским, ещё по-детски писклявым голоском до ужаса завидовал. Она посмотрела на него снизу вверх, недовольно сморщив нос. Нетейам с удовольствием отметил, что стал ещё выше, так что Танхи макушкой дотягивалась только до его плеч. В прошлом году она внезапно стала так быстро расти, что почти догнала его и не переставала донимать и дразнить. Теперь у неё больше не было для этого повода, когда ей приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты слишком много практикуешься. Lu oeru fmokx. Много? Это она называет много? Он не ответил, только крепче стиснул челюсти и выстрелил. Снова мимо. Как назло. — Ma Neteya-a-am, — позвала Танхи, плетясь за ним хвостиком, когда он пошел доставать стрелу, застрявшую в мешке. Она легонько подергала его за косичку, нетерпеливо привлекая внимание. — Что? Девочка растерянно моргнула, сбитая с толку его раздраженным тоном и резким рывком, с которым он выдернул стрелу. Его уши пристыжено опустились, когда улыбка на её лице растаяла. Он неловко склонил голову, вертя в пальцах тонкое древко, и уже собирался просить прощение за несдержанность, но Танхи снова потянула его за волосы посильнее и как ни в чем не бывало выпалила: — Aunga tsongne kivä fte stivarsìm teylut. Нетейам с недоумением уставился на неё. На землю с тихим шорохом медленно сыпались песчинки из разорванной мешковины. Он зачем-то вслушивался в этот непримечательный звук. Так легче было отвлечься и не разглядывать яркий узор веснушек на её лице. До чего у неё длинные ресницы. Разве бывают такие... и не тяжело ей моргать? — Видишь же, не могу, — вздохнул Нетейам, отводя взгляд от сияющей крапинки на подбородке девочки. Она была самой крупной во всей вязи tanhì, сразу бросалась в глаза. — Пожалуйста, не отвлекай меня. Глупо было надеяться, что она отстанет. "Прилипала Танхи" — так её окрестили Ло'ак с Пауком ещё в те времена, когда даже Тук на свете не было. Она повсюду таскалась за ним, как второй хвост, после того случая, когда Нетейам нашёл ее в кустах напуганную и зарёванную. Они с Тан почти одногодки, но в тот день, когда он держал её за маленькую, чумазую ладонь, пока они бродили по поселению в поисках её матери, мальчику казалось, что он намного старше. В детстве, до шести лет, она была самой большой плаксой в деревне, потому другие дети мало с ней водились. Но ему Танхи никогда не докучала, даже не плакала при нём, когда начинала скучать по маме. И только его братья могли довести её до слёз, когда дразнили их muntxatan sì munxate. Для них она так и осталась Липучкой, Хвостиком. Для него — просто Тан. Простодушная, упрямая Тан с глубокими ямочками на щеках, бледным рубцом поперёк верхней губы, вечно саднящими заусенцами на тонких, тёплых пальцах и густым роем веснушек по всему телу. — Ты не вылезаешь отсюда третью неделю, — она помогает заменить разорванную мишень на новую, последнюю. — Даже на ужин не приходишь. Так нельзя. — Я в порядке. Натёртые, кровящие мозоли на ладонях говорят об обратном. Даже светлое древко лука порозовело от кровавых разводов. Он перестал чувствовать боль ещё вчера. — Говори себе это почаще. Танхи звучала уже грубее. Между ее бровями пролегла хмурая морщинка. Она начинала злиться, а Нетейам слишком устал, чтобы волноваться ещё и об этом. Пусть покричит на него, отругает. Он заслужил. — Спасибо за совет. На секунду жёлтые глаза девочки полыхнули яростью. Ему даже показалось, что она готова была выхватить пучки дапофета и отхлестать его по лицу, но пламя в её взгляде потухло так же быстро, как и разгорелось. Танхи с тяжёлым вздохом положила тёплую ладонь ему на плечо, несильно сжала, молча побуждая его поднять голову и встретить её взор. — Syor, ma 'eylan. Ke lu kea sngumtsim, — она пару раз шлёпнула его по обгоревшей коже и ухмыльнулась, когда Нетейам дёрнулся всем телом и зашипел от боли. — Если ты немного отвлечешься, то ничего страшного не произойдёт. — Тан, разве ты не понимаешь? — он аккуратно смахнул ее руку и заходил кругами, с силой потирая лицо. Боль вернулась и теперь долбила лоб и виски. — Я не могу сейчас играть с тобой и шататься по лесу в поисках жучков. Хочу, но не могу. Я должен готовиться, скоро моя первая охота. Затем Iknimaya. Tsyìl Iknimayat... Девочка пренебрежительно закатила глаза, скрещивая руки на груди, и монотонно пробормотала вызубренное наставление взрослых: — "Tsyìl Iknimayat ulte tsaheyl si ikranhu a fì'u lu tìfmetok a zene frataronyu a'ewan emziva'u". Oe omum. Нетейам устало прикрыл глаза, проигнорировав ее наглую попытку перебить его. Он прекрасно знал, что иногда начинал занудствовать: Ло'ак в шутку попрекал его этим пять раз на дню. Это её раздражало, Танхи звала его "koaktantsyìp Neteyam", когда особенно сильно злилась из-за того, что он отказывался бросать свои дела, которые ему поручили родители, и идти валять дурака. Иногда Нетейам чувствовал себя скверно... если совсем честно, то даже одиноко. Просто потому, что не мог все бросить, когда действительно хотел. Ему не хватало глупой возни с Ло'аком и Пауком, их мальчишеских драк. В детстве его младший братишка от злости начинал верещать и кусаться, когда Нетейам подминал его под себя и пихал слюнявые пальцы ему в уши. У него даже шрам на плече остался от клыков Ло, две крошечные ямочки. Недавно отец взялся учить их драться, по-настоящему, с захватами, обманными маневрами и в последние дни даже с ножом. На самый крайний случай. Может быть, тогда Нетейам и понял, что у него больше нет возможности валять дурака. — Мне нельзя подводить папу, — ушки Танхи дернулись, ее взгляд исподлобья был мягким и робким. Наверное, он прозвучал слишком жалко. — Oer txoa livu, ke tsun oe kivä ngahu. Нетейам не стал просить её идти домой. Ему было приятно быть рядом с ней, несмотря на то, что Танхи мешала сосредоточиться. Нужно было отрабатывать правильную стойку и меткость, а не косить глаза на гибкую, стройную спину и ямочки на пояснице. Нетейам нервно сглотнул, лицо как ошпарило от жара, даже уши запекло. Он изо всех сил одёрнул себя, заставил не глазеть на неё так явно и в упор. Это же Танхи. Привычная, вредная Танхи, которая ещё на прошлой неделе соревновалась с его придурками братьями в том, кто дольше всех продержит ладонь в яме, кишащей личинками. Как он может разглядывать её длинные ноги и думать о том, что тонкую, хрупкую щиколотку он мог бы обхватить одной рукой? Это глупость... Зубы больно прикусили щёку изнутри, почти до крови. Это немного помогло, даже дрожь в животе прошла. Нетейам вздохнул, и только потом понял, что не стоило. Танхи стала пахнуть по-другому совсем недавно. Он стал замечать за собой привычку вертеться рядом и принюхиваться к ней. Было непривычно, не так. Слишком пряно, слишком нежно... и сладко. Ему этот запах мерещился даже по ночам, будто забил ноздри и горло и напоминал о ней. Раньше запах был ненавязчивым, таким, который не замечаешь, но узнаёшь его всегда, даже во сне. Так мог пахнуть родной гамак, в котором спишь с детства; отцовский боевой пояс, отдающий изношенной кожей, потом и ветром; мамино забрало для полётов, впитавшее запах её волос и испарины на лбу. Всё было знакомым и родным, тёплым и далёким, как и время, когда это отпечатывалось в воспоминаниях и сердце. Теперь что-то неуловимо менялось в них и вокруг них. Это началось не вчера и не позавчера, но вот Нетейам стоит, оглушённый и потерянный, задыхается сладостью, засевшей в груди, и думает о том, что Снатанхи со своими веснушками, шрамом на верхней губе, тонкими щиколотками и ямочками на пояснице — самая красивая девочка, которую он когда-либо встречал. Она вдруг поворачивается и ловит его взгляд, который он не успел отвести или спрятать под веками. Больше Нетейам не может пошевелиться. Лук так и остался зажатым в слабой ладони. Танхи идёт к нему с нечитаемым выражением лица. Мальчик пытается сглотнуть застрявшую в глотке слюну и не может. Сердце с каждым толчком будто вырастало в груди, раздувалось, затыкало горло и сдавливало лёгкие. Ему ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она уже в паре шагов от него, подбирается медленно со скрещенными за спиной руками. Перевязь на её груди пёстро колышется ей в след, бьёт его по глазам яркой расцветкой. Её запах повсюду, внутри него и вокруг... У Нетейама начинает кружиться голова. Это от солнца. Это точно от солнца, ему напекло макушку, и всё, что он видит, это только больной бред. Танхи склоняется совсем близко, её дыхание бьёт его в подбородок и горло. Дёрнувшийся кадык подскакивает под челюсть и скатывается обратно. Лук выскальзывает из взмокшей ладони... слишком быстро выскальзывает... — 'Ä'! Ngaytxoa. Девочка одним прыжком отскакивает от него на добрых три шага и с улыбкой поднимает над головой его украденное оружие. Нетейам опускает растерянный, осоловевший взгляд на свои пустые руки. Сердце всё ещё загнанно трепыхается в груди, отдаёт в виски монотонной пульсацией. Он выглядит, как полный идиот, и ничего с этим не делает. Ямочки на пурпурных щеках Танхи такие насмешливые. Она потешается над ним. — Manga! Kempe si nga, ma Tanhì? — слава Эйве, его голос не дрожит и не срывается. Он делает нетвердый шаг вперед, протягивая руку, постепенно возвращая контроль над собой. Ещё бы не краснеть так сильно... — Верни. — Отбери. Ехидный, самодовольный взгляд исподлобья приводит его в чувства окончательно. Она медленно пятится, пряча лук за спиной. Улыбка не сходит с её лица. — Тан, хватит, — его шаги становятся увереннее, взгляд — строже. Не станет же она убегать от него, в самом деле. Ей не шесть лет, и... она бросается в сторону, когда он почти касается ее, и снова оказывается вне досягаемости. Лук маячит за спиной, как кусок вяленого мяса перед носом голодного икрана. Она его дразнит? — Ftang nga! Отдай. — Попробуй догнать, и тогда, может быть, отдам, — это последнее, что он слышит, прежде чем Танхи бросается в густые дебри, мгновенно исчезая из поля зрения. Только шелест листьев разносится эхом по лесу. — Танхи! — не думая, Нетейам кидается в погоню, ориентируясь только на слух. Ее черная копна тугих кос мелькает где-то справа, и он следует туда же, едва разбирая дорогу и уворачиваясь от густой зелени, назойливо вминающейся прямо ему в лицо. — Да стой ты! Они выбегают на голую полянку, сплошь поросшую буйной травой, закрывающей им ноги вплоть до бёдер. Танхи застывает на другом конце, прижимаясь лопатками к тонкому стволу дерева. Её грудь тяжело и часто вздымается, ключицы блестят в испарине. — Не смей убегать. Он не собирается больше давать ей фору и осторожничать. Она такая увёртливая и резвая, как загнанный в силки нантанг. Её жёлтые глаза горят дикостью и весельем, когда Танхи проходится пальцами по тетиве и пару раз дёргает за неё, не сводя с него взгляд. Зараза... Нетейам срывается без предупреждения, надеясь взять ее скоростью и силой. Она не настолько выносливая, чтобы бегать от него весь день. Девичье лицо на мгновение кажется ошарашенным, когда он в несколько прыжков преодолевает разделяющее их расстояние. Мальчик тянет к ней руку, почти хватает её за запястье и с треском врезается в ствол обгоревшим плечом, чувствуя в руке шершавую поверхность дерева вместо узкой кисти. Он смаргивает слезы, проглатывая боль вместе с шипением. Ободранная кожа горит так сильно, что искры из глаз сыпятся. Откуда-то до него доносится голос Танхи: — Fäziva'u ne tsenge a oel tok! Она карабкается вверх по сваленному, исполинскому стволу, обросшему лишайником, грибами и папоротником. Только хвост её и маячит наверху. В нём откуда-то берутся силы и рвение полезть следом за ней вопреки ноющим мышцам и раскалывающейся голове. По вялым движением Танхи видно, что она тоже выдохлась. На ней сказался тяжёлый день, проведённый в рысканье по лесу в поисках самых редких трав. Её пальцы, цепляющиеся за трухлявые выступы старого дерева, мелко дрожали. Она даже не сопротивлялась, когда Нетейам схватил её за лодыжку и резко дёрнул к себе. Девочка с криком повалилась на него сверху, ударившись макушкой о его подбородок. Юноша успел только схватить её поперёк живота, когда они шумно плюхнулись на землю сцепленной кучей. — Поймал! — измотанный, горячий шёпот утонул в её влажных волосах. Он уткнулся в них носом, прямо в затылок, и глубоко вдохнул. Совсем немного и на секунду, пока она не замечает... Танхи спихнула с себя его руки и со смехом скатилась, напоследок нарочно пнув его локтем в бок. Ее лицо горело возбужденным от погони румянцем, на его пурпурном фоне светлые веснушки пылали, как огоньки в ночи. Две нежные ямочки зияли на щеках. Он всегда хотел ткнуть в них пальцем просто так. — Ты невыносима, — Нетейам наконец отобрал свой лук и довольно покрутил его в руках. Ему не хотелось вставать: прохладный настил под ним был мягче гамака. Танхи легла на живот рядом с ним, упершись локтями в землю, молча посмотрела сверху вниз. На её лбу две небольшие ссадины, на левом плече царапина. Неуклюжая... — Не ударилась? Она качает головой, сдувая с лица нависшую прядь. Бусины тихо бьются друг о друга. Танхи окидывает взглядом полянку: в рыжих, горячих лучах закатного солнца все полыхает, как в огне. От жары даже воздух тяжелый, проникает в лёгкие вязкой смолой, делает веки тучными, неподъемными. — Fìtseng lu tsuktsurokx. — Ммм, — неразборчиво мычит в ответ, разглядывая Танхи из-под нависших ресниц. Он никогда раньше не замечал зелёные крапинки в её жёлтых радужках. Они совсем крошечные, сгрудились у зрачка, окаймляя его ровным ободком. — Ты ел сегодня? Она тычет его пальцем в лоб, когда не получает ответ. — Kehe. — Ты вообще питался хоть чем-нибудь все это время? Нетейам серьёзно задумался, пытаясь вспомнить, когда в последний раз хорошо ел, а не закидывался сухим вяленым мясом и орехами. Это было... давно. — Li, slä... — Skxawng! Как ты собираешься выследить и завалить зверя, если еле стоишь на ногах? Даже на па'ли не удержишься, болван! Тебя унесёт первым же порывом ветра. Выговор снести от неё не так уж и трудно. В её взгляде и голосе укоризна такая добрая, заботливая. Танхи только бьёт сильно и больно, не сдерживаясь, но словами никогда не сможет обидеть. — Ngaru tìyawr. Мальчик рассеянно наблюдает, как она садится и из сумки достаёт два лиственных свертка, протягивая один ему с таким видом, словно размажет содержимое по его лицу, если он не возьмёт. Нетейам нехотя поднимается следом, упираясь локтями в разведенные колени. Запечённые тейлу после целого дня голодовки ещё никогда не казались ему такими вкусными. Первый исчезает за два жадных укуса, второй жуется уже медленнее. В животе урчит так громко, что даже Танхи слышит. Она аккуратно ест свою порцию, не сводя с него пристального взгляда. Ей хочется с ним поговорить — Нетейам чувствует и ждёт. Правда, он не знает, что ей скажет. Чем он объяснит свое поведение? То, что наедине изводит себя, а на людях молчит, улыбается и послушно всем внемлет, как и должно старшему сыну оло'эйктана. — Ngaru lu fpom srak? — Frawzo. Ровно и без запинки. Этому легко научиться за столько лет. Нужно только нарочито прямо смотреть в глаза и постараться, чтобы голос не дрожал. — Ma Neteyam. Её глаза честные и открытые, потому врать им невозможно. На такую откровенность только откровенностью и ответишь, даже если не хочешь, даже если стыдно. — Nìksran. — Расскажи мне. Он не должен ни на что жаловаться, у него нет права. Не сейчас, когда каждый день для его народа может стать крайней чертой. Ему нужно молчать и терпеть, нужно делать все, чтобы хоть немного дать отдушину его измученным родителям. Нетейам жизнь готов отдать за то, чтобы видеть, как облегчённая улыбка прогоняет усталость на лице матери и как в тёплых глазах отца тлеет одобрение, когда они каждый вечер возвращаются в поселение и застают своих детей вместе, целыми и невредимыми. Он старается прикусить язык, проглотить все, что гноится в нём и ноет, но не может уследить за потоком слов. Его сердце одолело рассудок. — Я чувствую себя бесполезным. Отец с матерью пропадают на разведке целыми днями. С каждой вылазкой их лица все мрачнее и печальнее. Вчера папа вернулся с распоротой от кисти до локтя рукой. Тук так испугалась. Мне пришлось сидеть с ней до утра, чтобы она не плакала без мамы и Кири. Они помогали раненным, — голос к концу стих, шепот леса теперь был таким явным и громким. Недоеденный тейлу так и остался лежать на сальном древесном листе, его прожилки просвечивали сквозь тонкую, белую плоть. — Я хочу помочь, я хочу быть рядом с ними там, а не отсиживаться в безопасности, пока наши родители, наши воины рискуют жизнями. — Нетейам... — Я знаю, что еще не готов, — он перебил, не смея поднять голову. Свидетелями его самонадеянных, глупых слов были только Танхи и пышные кроны древнего леса. Это внушало ему спокойствие: Тан никому не расскажет, а лес забудет. — Мне еще далеко до Икнимайя и уж тем более до обряда посвящения. Поэтому все, что я сейчас могу, это тренироваться изо всех сил и следить за задницами Ло'ака и Паука. — Они вчера на ужине друг другу чуть глаза не выбили, когда начали драку деревянными плошками, — попытка отвлечь его была слабоватой, но он все равно улыбнулся. Сложно сдержаться, когда она сидит тут со своими ямочками на щеках и так смотрит. — Tuteri tìtxur lu txewnga', ma Neteyam. Если ты будешь мучить себя, то ничем не поможешь. ’U aketsran tsun tivam. Нетейам кивнул. Что ему ещё оставалось делать? Он и так сказал слишком много, а легче не стало. Ему только расстраивать её не хотелось своей кислой миной и молчанием. Остатки тейлу пропали у него в желудке, и Танхи отдала ему своих, насильно впихнула в руки. Пришлось и их тоже вяло жевать. Головная боль немного притупилась и теперь только изредка давала о себе знать при резких движениях или слишком ярких вспышках света. Они посидели так ещё немного, перекидываясь бессмысленной болтовнёй, когда Танхи внезапно схватила его за запястье. — Hasey si fura yom! Kivä ko! Нетейам еле успел запихнуть последнюю личинку в рот, безропотно поднимаясь следом за девочкой. Облизав сальные пальцы, он потянулся за оставленным на земле луком, неохотно разминая конечности. — Куда? Подожди, я стрелы забыл. — Tsko swizawti nivopx, fkeu tsamsiyu. Ke taron oeng fitrr, — Тан осадила его, дернув за руку, и потянула за собой прочь от их временного пристанища. Иногда она могла быть жутко сильной, ей сложно было дать отпор. И правда Прилипала. — Kä, kä! — Иду я, не толкайся. Они, казалось, шли целую вечность. Танхи не отпускала его руку, и Нетейам всю дорогу гадал: нарочно ли она его держит или просто забыла? Её ладонь была влажной, горячей и очень мягкой. Он немного крепче стиснул её пальцы, настороженно взглянув исподлобья в ожидании того, что она опомнится и стряхнет его хватку. Тан ответила ему тем же: сжала посильнее и, кажется, легонько погладила большим пальцем его костяшки. Но это было так мимолётно и смазано, что могло и показаться. — Fnu, nari si keynven, — прошептала Танхи и сбавила скорость, когда они наконец достигли тёмной чащобы. Солнечный свет уже не проникал сюда ни единой каплей, было темно, как в сумерках, и Нетейам видел только пятнистую спину Тан, переливающуюся бледным светом веснушек. Они тихо мигали на тёмном полотне её кожи, пестрели на острых лопатках, неровным строем убегали вниз вдоль линии позвоночника и там бросались врассыпную. Нетейам смотрел только на них и совсем забыл, куда и зачем они идут. Стыдное желание протянуть руку и проследить их витиеватый путь пальцами опалило жаром щёки, и он смущённо опустил голову, упрямо глядя только себе под ноги. — Мы пришли. Горячая ладонь выскользнула из его, забрав с собой тепло и единственный ориентир в темноте. Нетейам напряг глаза, прищурился, выглядывая убежавшую вперед девочку. Она сидела на корточках у корней гигантского дерева и подманивала его рукой, прикладывая одновременно палец к губам, чтобы он не шумел. Ему пришлось повозиться, пока он добирался до неё, избегая кочек и вылезших из-под земли корней. Мальчик осторожно присел рядом с ней, положил лук на бёдра. Их колени тесно прижимались друг к другу. — Tìng nari, — Танхи развела в стороны настил из крупных листьев, лиан и мха, позволяя ему заглянуть в небольшую, глубокую нору. Там, в темноте, что-то шумно сопело и поскуливало. Очертания маленького тельца не больше его ладони постепенно становились чётче. Когда его глаза совсем привыкли к мраку, Нетейам разглядел детеныша нантанга, вяло елозившего на своей подстилке и вспарывающего кожистой, крохотной мордочкой листву. — Ты где его нашла? Он склонился ещё ниже и осторожно потрепал малыша по тёплой холке. Его головка дёрнулась, подставляясь под ласку, ещё тощая грудь сотрясалась от довольного хныканья. Хвост Нетейама вопреки его воле оживился и забарабанил по земле, когда беспомощное существо доверчиво ткнулось ему в ладонь. — Совсем маленький ещё, — он насмешливо фыркнул под нос и пошевелил пальцами, за которые нантанг цеплялся передними лапками. Его беззубая, влажная пасть усердно пыталась "загрызть" вторженца. — Позавчера нашла его. Он один из всего выводка выжил, его братья и сестры умерли от голода, — пальцы Танхи прошлись по гладкой спинке зверёныша. Она запнулась, неуверенно покусала нижнюю губу, нахмурив брови. Явно о чем-то умалчивала, и Нетейам посмотрел на нее в упор, поддев локтем ее руку. — Всю стаю перестреляли у подножья холма, на западе. Ну... там, куда нам нельзя ходить... — Ты сунулась на территорию Небесных людей? Ты в своём уме? Если не его братья и сестры ищут неприятности на свою голову, то это непременно должна делать она. Отец строго-настрого запретил всему молодняку клана пересекать безопасную границу леса, каждому пригрозил уборкой навоза в стойлах па'ли и запретом на полёты на икранах тем, кто уже успел их приручить. Даже Ло'ак не нарушал приказа, остерегаясь того, что его до конца жизни запрут в загонах или, что ещё хуже, — на год перенесут его Икнимайя. — Прости, мамочка, что не спросила разрешения. Её раздраженное шипение напугало детёныша, и тот заскулил под их руками, царапая землю мягкими, хрупкими коготками. Танхи шлёпнула Нетейама по запястью и ласково заворковала над своим маленьким другом, показательно игнорируя его присутствие. — И что, оно того стоило? Девочка не ответила, но услышала — её ухо едва заметно дернулось. Она всё возилась с притихшим под лаской нантангом, чесала ему брюхо, что-то бормотала под нос о "придурках мальчиках" и заговорила, только когда её детёныш задремал. — Да, я нашла этого капризного бродяжку. Vonvä. — Надеюсь, ты не про меня. Как бы она не старалась сдержаться, уголки губ все равно задрожали в улыбке. Её глаза горели в сумерках, как две тлеющие головёшки в кострище, — мягко и ярко. Тени постепенно наползали и сгущались: солнце за пределами их укрытия медленно клонилось к горизонту. Прогретая за день земля теперь остывала, холодила бёдра и стопы, баюкала шелестом зарослей и шорохом опавшей листвы. Тяжелые веки Нетейама упорно слипались, он едва ли что-то мог разглядеть перед собой. — Oel new futa livu oer set hawtsyìp. Мальчик привалился к шершавому стволу сгоревшей спиной. Горячая, потемневшая под солнцем кожа на плечах впитывала студёную прохладу наползавшего вечера. Спросонья даже не ощущалось, как она назойливо саднит. Ничего же не произойдет, если он совсем ненадолго прикроет глаза? — У нас есть ещё час до того, как старшие поднимут тревогу. Спи. Нетейам ещё слышал, как в тёплой норке посапывал нантанг, как кроны густых деревьев, закрывающих их стеной, перешептывались где-то в небесах, задевая пиками густые облака, как резные бусины в чужих косах тихо гремели... ...его израненная ладонь сжала что-то влажное, горячее и очень мягкое...