d i s i n t e g r a t i o n

      Эмма не чувствует — знает, что что-то не так.       Она старается притворяться, что всё в порядке, что всё под контролем, что она не тонет, забывая собственное имя — что тьма клубится во внутренностях лишь ради спасения Киллиана.       Румпельштильцхен противно хихикает, щуря рептильи глаза, и коварство удушливо разливается в воздухе. Было бы так здорово врезать ему, разбить проклятые губы, вечно изогнутые в насмешке, раскрасить шершавую кожу красным, сделав больше похожей на обычную, нормальную, человеческую — его забавляют её мысли, прочитанные в узоре поблешкей радужки, но коснуться иллюзии невозможно.       Её ладони сверкают неестественно и волшебно, напоминая, что ничего не будет как прежде, что она стала ещё более отличающейся, не такой — в глазах родителей страх, опасение за нового, нормального, правильного ребёнка, и у Эммы по кишкам ползает желание свернуть брату шею. Она же Спасительница, она же молодец, она же героиня, она же старается — но она взрослая и в некоторой степени чужая.       Румпельштильцхен говорит, что так будет всегда — слово «сирота» выжжено на каждом дюйме рёбер бесконечной бегущей строчкой. Она родилась такой, она выросла такой, она такая есть — Эмме Свон суждено с первого крика быть одной. И пора бы, казалось, привыкнуть, смириться и перестать бесполезно дёргаться, ломая пальцы, но она зачем-то продолжает, и кажется, словно стало лучше, словно семья из абстрактного замка из сахарной ваты превратилась в надёжную крепость из красного кирпича. А затем что-то происходит, всегда что-то происходит, и кто-то сдувает стены будто лепестки одуванчика — Эмма ловит-ловит-ловит, но часть всё равно улетает, чтобы осесть где-то в другом месте или вовсе пропасть.       Хочется кричать.       Но Эмма молчит, потому что нет времени, потому что опасность пожирает циферблат, гонясь за стрелкой — вот-вот догонит.       Киллиан хороший — он взволнованно заглядывает в лицо, не давит, прощает. Но не принимает, ищет прежнюю Эмму, которая не разговаривала с галлюцинацией в облике его злейшего врага, не носила вещи исключительно тёмных тонов, не владела магией на чересчур высоком для новичка уровне, не наслаждалась этим и не стремилась к большему. Все вокруг в поиске той Эммы, способной срубить гидре голову, чтобы потом отсечь ещё десять — но Эмма устала держать меч, она хочет красиво, как Реджина и Голд, взмахнуть рукой и с перезвоном браслетов избавиться ото всех проблем. Только остальным это не нравится, они неодобрительно поджимают губы, но молчат, словно чёрно-белый переливчатый вихрь ворвётся в лёгкие с кислородом и вгрызётся раковой болезнью — словно она уже больна и не подлежит лечению.       Тьма голосом чужого Голда и словами Ингрид напоминает, что так уже было, ничего нового — её силы пугают, она должна носить сияющие доспехи и махать мечом, а не одеваться в изящное чёрное и щёлкать пальцами.       Неправильная.       Всегда неправильная, всегда не подходящая, почему она не может быть обычной?       Но Румпельштильцхен говорит, что ей было предречено ещё задолго до зачатия быть особенной — уникальной, не вписывающейся в рамки и рушащей правила.       Эмма ненавидит это — Румпельштильцхен шепчет, что виноват Голд.       А Голд, наконец очнувшийся, пустой и потерянный, подозрительно, будто бы понимающе, косится и держит дистанцию — чует опасность, налившийся озоновой тяжестью воздух, и знает, что молния нацелится на него.       Эмма хохочет в такт Румпельштильцхену, оставшись одна — кукольный дом, пропахший пылью, отвечает пластиковой тишиной. Здесь только она и её безумие, Киллиан отказывается переезжать в место, приобретённое с помощью тёмной магии, Генри обиженно отсиживается у Реджины, уверенный, что во всём виновата тьма, и как только от неё избавиться, то вернётся прежняя мама, ни в чём невиноватая и уже прощённая. Эмма натянуто улыбается — ей жаль, что пришлось ранить Генри, но она бы поступила так ещё раз, даже если бы на кинжале было выгравировано чьё-нибудь другое имя. Это было тем, что необходимо сделать, не прихотью, и героям привычно жертвовать и страдать — это норма, она проходит через это постоянно.       Но никто не хочет понимать, слышать — они убеждены, что она больна, что ей нужно лекарство, что как только тьму вырежут из неё, то всё станет как раньше, то она будет сокрушаться о каждом шаге и не допускать ни единого «блять» в речи.       Румпельштильцхену смешно — он знает, какая это всё глупость, и беззастенчиво хихикает, с жалостью смотря на её семью. Ему не нравится, когда она называет их так, как не нравилось Ингрид, а Голд зачем-то предлагает устроить общий ужин в кафе. Белоснежка счастлива, засовывает Нила в коляску и уносится договориться, Дэвид неловко трёт шею, понимая, что ничего хорошего не выйдет, единственный, кто понимает — даже Реджина воодушевляется, подкалывая и забирая Генри заниматься уроками. Неужели они думают, что посиделки помогут, как помогли Реджине, что свет испепелит темноту, растворив могущественную древнюю магию?       Эмма хмыкает одновременно с Румпельштильцхеном.       Когда она переступает порог в джинсах, сапогах, кофте и красной кожанке, такой прежней Эммой, поначалу Белоснежка ахает, подскакивая и несясь, чтобы обнять — но выбеленные волосы, распущенные по плечам, и отливающая графитовым радужка тормозят, опуская между ними прозрачную плёнку. Белоснежка неловко обнимает, кутаясь в плёнку, и тепло её тела совсем не ощущается. Эмме никак, но она обнимает в ответ и первой отстраняется — Киллиан нежно целует, осторожно укладывая руку с крюком на талию, а когда отходит, галатно отодвигая стул, Румпельштильцхен зло скалится, предлагая украсить стол его головой или для симметрии отрезать вторую кисть.       Злоба вьётся жадным до внимания животным у ног, а Голд не сводит с неё глаз, почти не замечая Белль, которой явно неуютно — маленькая хорошенькая принцесса, думающая, что сможет превратить чудовище в прекрасного принца.       Эмма всегда ненавидела эту сказку.       Румпельштильцхен нависает над Белль сзади, сверля взглядом макушку, а она видит, как её пальцы смыкаются на шее, украшенной бриллиантовым колье, и давят, давят, давят, пока тихие хрипы дрожат в ладони чуть медленнее пульса, не слышимые за бурными разговорами, отдаваемыми фальшью — приторная улыбка на тонких губах вселяет ужас.       Эмма не хочет этого — она глотает воду со льдом, фокусируясь на своей тарелке, где уже лежит мясо, немного заправленного уксусом салата и запечённый картофель. Голод мирно спит в желудке, но она режет говядину на кусочки, потому что так надо, потому что не стоит портить вечер, потому что все здесь ради неё. — Не обманывайся, дорогуша — они здесь исключительно ради самих себя.       Он манерно жмёт плечами, закидывая ногу на ногу пошло-широким жестом, и улыбается — Эмма ненавидит его улыбки. — Для великой героини света ты ненавидишь слишком много вещей.       Приборы мнутся в пальцах как подтаявшее масло, вызывая нервные переглядки и натягивая слова настолько туго, что вот-вот порвётся рот, а Румпельштильцхен облокачивается на стойку, открывая уязвимое горло и впадинку между ключиц.       Ублюдок. — Эмма, всё хорошо?       Ничего не хорошо, но никто не хочет слышать такой ответ, и она растягивает губы как положено, беспечно отмахиваясь надоевшим «порядок», осевшим морским песком на языке.       И почему всё должно быть так?       Но ужин идёт своим чередом, пустые бутылки вина выстраиваются неровным рядом у стены, щёки розовеют, глаза наливаются блеском, смех звучит чаще и ярче, и Белль раскованно хихикает, бросая на мужа игривые взгляды — не будет удивительным, если она тайком лапает его под столом, а он изображает каменное дружелюбие, не дрогнув и бровью.       Эмма сидит почти напротив, поглощая энный бокал, и не чувствует ничего — таращится без стеснения на Голда, пытаясь установить зрительный контакт, но он избегает её как огня.       Неужели боится?       Румпельштильцхен хмыкает, поднимаясь, такой похожий и совершенно не похожий, и предлагает взбодриться, наколдовав что-нибудь, может, глупое, может, что-то вроде фейерверков или танцующих человечков из огня, и она могла бы, это было бы так просто, что в вине проскакивают шипучие искры — но магические фокусы, исполненные не Реджиной или Голдом, никому не понравятся и вызовут лишь опасения. — Только вот наш гений больше не может колдовать.       И хохочет, словно услышав лучшую в жизни шутку, держась за живот, так заразительно, что уголки губ невольно приподнимаются. Но тут нет причин для веселья, для Голда, прожившего в статусе Тёмного не один век, должно быть сущей пыткой снова стать беспомощным смертным, снова ощутить слабость, лишиться чувства безопасности, но приобрести перманентную ноющую боль в ноге.       Трость аккуратно прислонена к спинке стула, чёрная, с золотой ручкой, стильная и солидная — Эмма и не помнит, когда видела её в последний раз.       Румпельштильцхен снова хохочет.       Он вообще часто смеётся, по самым разным поводам в самых разных ситуациях, будто жизнь для него — затяжная шутка, которая никак не подойдёт к концу. На собственных похоронах он, наверное, вовсе будет кататься по земле от хохота, обливаясь слезами — может, в свидетельстве о смерти в графе причины отпечатают «умер от того, что дохуя смеялся».       Эмма думает, что будь он человеком с такими же повадками, его бы избивали регулярно, чаще новичков-карманников, с особым удовольствием и все подряд. Это могло бы превратиться в своего рода обряд посвящения — чем больше рёбер сломать, тем выше ступень иерархии, и она бы с мрачной радостью забралась на самый верх, ступив на лестничную клетку.       Румпельштильцхен хлопает в ладоши от восторга, не отрывая от неё взгляда, как ребёнок от аниматора в костюме любимого супергероя, и ей немного неловко — такое чистое откровенное восхищение подсыпает стероидов её гордости, щёлкая позвонками и заставляя сесть ровнее. Но она заслужила это, разве нет — после всего, разве она не заслуживает чуточку обожания, уважения, но даже Генри смотрит на неё слишком обыденно, ведь для него, как и для всех, это норма. Это её обязанность, долг, предназначение, наследственность, просто то, что воспринимается должным, и её зубы скоро сотрутся до дёсен — ни черта это не легко, ни черта это не норма, она никому ничего не должна, уж точно не кому-то из Зачарованного Леса, уж точно не родителям. Генри может требовать от неё чего-то, и она готова, но почему никто не замечает, настолько трудно и безумно то, что она делает, что происходит?       Часть неё всё ещё убеждена, что она сошла с ума — такое вот примитивное, логичное и трагичное заключение. Эмма лежит в больнице, обколотая лекарствами, пропахшая хлоркой и забытьем, а врачи озадаченно хмурятся и разочарованно качают головами — на лечение не реагирует, и сказать этот ужасающий вердикт некому, потому что её никто не навещает. Потому что никому нет дела — и разум придумал сказку, заперев её здесь.       Личное проклятье Эммы Свон — Румпельштильцхен фыркает, закатывая глаза, уставший от одних и тех же разговоров на тему вероятного психического расстройства. Доставать его весело, и Эмма бы прямо сейчас охотно затянула про шизофрению, но они не одни, а Киллиан, опьяневший явно не от вина, тянет танцевать.       Когда успели включить музыку?       Настроения нет, танцы в принципе не входят в сферу её интересов, но Эмма не хочет обижать его и накалять и без того усложнившиеся отношения — и потому принимает предложение, поднимаясь и укладывая ладонь на плечо. Крюк мешает, на кончиках глянцевых бордовых ногтей переливается серебром магия, способная превратить холодное железо в кости и плоть, но Киллиан никогда не согласится использовать силу Тёмной, даже для такой мелочи. — Он идиот, дорогуша, я действительно не понимаю, почему ты возишься с ним. Разве рядом нет кого поприличнее?       Его почти натуральное возмущение забавляет, но она не смотрит в его сторону, прикрывая веки и прижимаясь к Киллиану, вдыхая запах с отчётливыми нотами виски — отвращение тараканом пробегается по позвоночнику в череп, вытаскивая все поганые моменты, связанные с пьяными людьми, и их оказывается больше, чем ожидалось. Кто бы мог подумать, что в её жизни было столько неприятного в категории «алкоголь».       Киллиан любит выпить — пиратское клише. — Пьяницы частенько распускают руки и язык, так что я бы на твоём месте оторвал и первое, и второе. Во избежание.       Она знает, о чём он.       Он не улыбается.       Почему он не улыбается? Было бы так просто, если бы это была очередная подколка, шпилька, вставленная в нервный узел, вспоротая лезвием кожа, но Румпельштильцхен не улыбается — он серьёзен и мрачен, он помнит то же, что и она, и ничего хорошего там нет. Мимолётный шёлк страха твердеет, превращаясь в бетон, и ей трудно вдохнуть — а Киллиан крепко держит за талию чуть ниже положенного этикетом и воняет спиртным.       Что она должна делать?       Она снова маленькая девочка, у которой недостаточно сил, недостаточно всего — и никого, кто мог бы защитить, кто должен защитить, и больной бешенством пёс жрёт внутренности, капая кислотной слюной на кости. — Эмма? Мы можем поговорить?       Белль возникает рядом с перезвоном колокольчиков и нежным запахом сладостей, отвлекая от паники и упругой агрессивной тьмы, напряжённо скачущей электричеством внутри — лёгкие наполняются кислородом и она снова в порядке. — Конечно.       Выпутаться из хватки Киллиана легко, и целовать на прощание-извинение нет никакого желания — она подхватывает Белль под локоть и уверенно выводит на улицу, ощущая на себе липкие противные взгляды, от которых хочется сбежать. — Или спалить к чёрту всех, у кого есть глаза.       Сторибрук ночью красивее, чем днём, и длинная улица сверкает огнями фонарей по бокам, маня сесть в жук и уехать, не смотря на карту, и ключи в кармане прибавляют в весе.       Но нельзя, её цепи надёжно сковывают лодыжки, не позволяя ей переступить городскую черту, и тут ничего не поделать — выбор сделан, теперь придётся жить с последствиями. — Так о чём ты хотела поговорить?       Белль кусает губу, пряча взгляд, и натягивает рукава на ладони. — Мне показалось, что что-то не так и тебе не помешает проветриться.       Это мило.       Румпельштильцхен издаёт фальшиво-приторное протяжное «ооу», но умиления нет, лишь раздражение, трескающее радужку — ему не нравится Белль чересчур очевидно. Наверное, потому что она убедила Голда оставить путь Тёмного и осторожничать с магией, а теперь приближается к ней, а тьме не нужно повторение истории.       Эмма усмехается, заправляя выбившуюся из причёски каштановую прядь за ухо, дразняще косясь на Румпельштильцхена, поджавшего от недовольства губы. А Белль смущённо улыбается, бормоча «спасибо», и уточняет, всё ли у неё нормально.       Что на это можно ответить? У Эммы ничего не нормально, но Белль не нужно этого знать, и Эмма кивает, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух и задирая голову наверх — звёзды яркими точками сияют, похожие на рассыпанные на тёмном полу мелкие бриллианты, и она бы хотела собрать их все и положить в карман.       Интересно, сколько денег можно бы получить у скупщика за них? — И это то, что тебя волнует? Дорогуша, ты великолепна.       Комплименты, сказанные не в стремлении затащить в постель или поднять настроение, странные — Эмма прислушивается к себе, пытаясь понять, что чувствует, но не может. В груди всё перемешано и заправлено плавленым жемчугом, сплошной комок непонятно чего непонятно из чего, а Румпельштильцхен умиротворённо пялится наверх, чинно скрестив руки, и это уже не вызывает отторжения. Это кажется естественным — и потому это абсолютно неестественно. — Ты хочешь спросить о Голде?       Белль вздрагивает, виновато опуская ресницы, ведь конечно она хочет спросить о нём, о ком же ещё, и Эмма не знает, что ответить, что вообще можно сказать — что тьма оставила Голда и не планирует возвращаться, что тьме комфортно существовать в шкуре Спасительницы, что тьма отторгает даже Киллиана, лишь бы ни один крючок, вонзившийся в её скелет, не отцепился. Когда ведь ещё представится возможность вселиться в носительницу чистейшей светлой магии, в дитя истинной любви?       Хах, разумеется тьма не отпустит её и не вернётся к Голду.       Но это разобьёт Голду сердце — и несомненно обрадует Белль, так жаждущую семейной жизни без волшебства и сложностей. Она будет радостно улыбаться, расписывая Голду перспективы будущего без оков кинжала, а он с каждым словом будет умирать, а ломота в ноге усиливаться, а руки трястись от потребности сжать пистолет. — Магия к нему не вернётся. Никогда.       Заливистый смех разбивает мирную тишину Сторибрука.       Белль благодарит и просит обращаться, если ей что-то понадобится, и уносится назад в кафе.       Эмма улыбается, глядя на звёзды. ***       Стук-стук. Стук.       Электрическое напряжение колет шею, и Эмме жутко хочется махнуть ладонью и превратить крюк в перо или жевательную конфету, и Румпельштильцхен, на фоне раздражённо болтающий ногой и скалящийся, не помогает — Киллиан явно нервничает и это не предвещает ничего хорошего. Эмма устала от плохих новостей, неужели во всём городе не найдётся никого, кто мог бы сообщить о чём-то приятном, вроде нового блюда в кафе «У бабушки», полного исчезновения домашних насекомых или сданного на отлично теста Генри. Но нет, все говорят только о том, как когда-нибудь потом всё наладится, когда тьма покинет Сторибрук или хотя бы вернётся к Голду.       Румпельштильцхен, усевшийся на диване и недовольно таращийся на Киллиана, уходить никуда не собирается.       Киллиан набирает в грудь побольше воздуха, поднимая на неё глаза, и Эмма знает, какой вопрос он задаст. — Почему я не могу колдовать? Я же Тёмный.       Она не хочет этого слышать. Она не хочет на это отвечать.       Но теперь зрительный контакт можно разорвать только с вырванными глазными яблоками, и Румпельштильцхен хихикает, не видя проблемы и понимая её проблему — нужно придумать что-то, но в голове пусто, и почему вообще она должна врать? Не от неё зависит распределение сил, Эмма вообще ничего не контролирует, но горло немеет, когда она пытается сказать, и вместо правды, озвученной Румпельштильцхеном недели назад, она говорит равнодушно-беспомощное       я не знаю.       Киллиан молчит.       Ответ ему не понравился, может, он понимает, что она лжёт, может, разочарован, может что-то ещё, но у неё шею ломает петля из грубой верёвки, и никуда не деться. Родители гуляют с Нилом, Генри помогает обжиться новой-старой подружке, потерявшей отца, которого Эмма разрубила пополам его желанным мечом, и теперь всё странно, и теперь она наедине с Киллианом и совсем не знает, что сказать. Слова не идут, кроме глупых фраз про погоду сплошная пустота, как было на куче неудачных свиданий в куче неудачных городов.       И почему всё так усложнилось? — Ясно.       Он кивает, косясь на крюк, и Эмма читает сожаление на его лице, наверняка он хочет вернуть руку, но самостоятельно, без чьей-то помощи. Дурацкая упрямость, ни к чему не ведущая, и она не понимает, почему он не попросит её, ведь пусть она и Тёмная, но она по-прежнему Эмма. — Но больше не его Эмма. — Я могу вернуть тебе руку.       Слышать Румпельштильцхена она готова сейчас меньше всего, но он не уходит, больше не желая оставлять её одну.       кажется, он единственный       Киллиан дёргается, как от пощёчины, и с силой сжимает челюсти. — Нет.       И уходит, колюче клюнув в щёку, и Эмме не тепло и не хорошо, как было раньше, когда она позволяла себе задуматься всерьёз над домом и кольцом.       Но нет.       Дверь закрывается, без хлопанья и скрипа, просто закрывается, и небо не обрушивается, просто она понимает, что это начало конца. — Вряд ли Крюк тот человек, из-за потери которого следует убиваться. Поверь мне, дорогуша.       Но ей больно — но не так сильно, как должно быть, её не рвёт на части, не тянет рыдать или напиваться. Ей больно, но стерпеть эту боль будет проще чем от перелома, и, наверное, тут что-то не так, но она рада. Эмма теряла многих, и каждый раз было невыносимо, каждый раз от неё откалывался кусочек девочки по имени Эмма Свон, а на этот раз всё осталось на месте.       Неплохо, не так ли?       Эмма смотрит на дверь, ища потребность рвануть следом и поговорить, но не находит. Киллиан ушёл, это назревало давно, не сюрприз или трагедия, и всё нормально, она справится с этим куда легче, чем с другими вещами, происходящими в её безумной жизни. — Ох, дорогуша, если бы это было единственной проблемой.       Эмма не понимает, о чём он, но понимает уже к вечеру, когда встречается с родителями, внезапно пригласившими её на ужин — Генри ухаживает за ней, беспрерывно болтая о всяком, и на столе вкуснейший мясной пирог и булочки с яблоком и корицей, и насмешливый прищур Румпельштильцхена намекает, что что-то не так. — Нам жаль, но я уверена, что всё наладится.       В голосе Белоснежки искренние сочувствие и грусть, и Дэвид болванчиком кивает, пока Генри неловко ковыряется в тарелке. Речь о Киллиане, но Эмма не понимает, откуда они знают и зачем ради такого устраивать ужин — не то, чтобы она против домашней еды и времени с сыном. — Я в порядке.       Скепсис витает в воздухе, давя на виски, и Эмма чувствует, что они ожидают увидеть её печаль, её разбитое состояние и тоску по отношениям, но Эмма не ощущает этого, у неё достаточно причин для беспокойства и без Киллиана.       Она хочет ответить, что точно в норме и улыбнуться, но атмосфера меняется, и в чужих взглядах прорастает опасение — они увидели, что она действительно не страдает, и им это не нравится. — То есть, ты не переживаешь? Вы ведь были вместе, даже дом присмотрели…       Всё ясно.       Румпельштильцхен хмыкает, ловя её взгляд, и она понимает, о чём он предупреждал.       Проклятье.       Что ж, видимо, безмятежное времяпрепровождение с семьёй подошло к концу, с этим ничего не поделать — Эмме жаль, но она решительно поднимается, закидывая в рот последний кусочек булочки, и серебристо-чёрный туман стелется по коже, изменяя одежду с некогда привычной на новую, куда более подходящую нынешнему статусу. Если бы не ссора с Киллианом, ничего бы этого не было, Генри бы продолжал жить с Реджиной, обиженно сопя при звонках, Белоснежка увлекалась Нилом и пыталась приобщить её в надежде, что младший крошечный брат разбудит в ней что-то, может, напомнит об упущенных годах с собственным ребёнком — но Эмма чувствует лишь пустоту в кружевах из раздражения.       Она не любит Нила — правда в том, что никогда не любила. Он получает всё то, о чём мечтала она с того момента, как научилась думать, и получает просто так, получает не только от родителей, но и от всего города, от каждого прохожего, и все в восторге от юного принца, растущего перед ними — а Эмма стоит в разросшейся тени и ощущает себя костью в горле. Всё это чуждо ей, такое явное дружелюбие, такая безусловная любовь за сам факт существования, всё то, что прежде было голубой мечтой маленькой девочки, картинкой с экрана, чем-то не её — и вот теперь подобное происходит на её глазах, опять, и опять она остаётся сторонним наблюдателем, глядящем через окно в разводах. — Несправедливо. Но в мире вообще нет справедливости самой по себе, потому что справедливость устанавливаем мы сами.       Румпельштильцхен презрительно фыркает на засуетившееся семейство и галантно приглашает к выходу. Для него нахождение здесь неприятно с первой секунды, и Эмма задаётся вопросом, почему — потому что есть риск потерять контроль или потому что он чувствует её дискомфорт?       Она даже не уверена, какой вариант хотела бы отмести как неверный. — Я пойду. Спасибо за ужин. — Перестань, Эмма, тебе не нужно держать всё в себе. Поговори с ним, я уверена… — Нам не о чем говорить. Такое случается, люди сходятся и расходятся, он не первый парень в моей жизни.       Родители неловко переглядываются, и Дэвид устало вздыхает, пряча лицо в ладонях, а Белоснежка, подскочившая, чтобы схватить её за руку, комкает салфетку и пялится на графин с соком. — Ты бы так не говорила, если бы не была Тёмной. Ты же любишь его, ты даже жить с ним хотела.       Генри зло тычет вилкой в шпинат, хмурясь, и Эмма с кристальной чистотой понимает, что он не признаёт в ней мать, не теперь, теперь она для него чужая, пародия на прежнюю Эмму Свон, копия, искажённый клон из параллельной вселенной, злобный персонаж — как Злая Королева, не имеющая ничего общего с Реджиной.       Но это всё ещё она, прямо тут, и ей больно, и она не бесчувственный сгусток чернил, привязанный к кинжалу, она человек, и её сердце по-прежнему красное.       Но в повисшей тишине накатывает понимание — не для них. Для них она Тёмная, опасная, как и Голд, преследующая свои невнятные зловещие цели, жадная до власти и готовая продать кого угодно ради большей власти.       злодейка       Вихрь ласково кутает в махровое тепло, как в плед в холодную погоду, и она уже на улице, дышит полной грудью и пытается заплакать, но глаза остаются сухими и её макияжу ничего не угрожает. Горожане, мелькающие то тут, то там, не обращают на неё внимания, поглощённые своими делами, а Румпельштильцхен, конечно, здесь — стоит рядом, почти плечом к плечу, и молчит.       Почему он молчит? — Ничего не скажешь? — А что тут сказать?       Эмма не знает.       Румпельштильцхен, кажется, тоже.       Поразительная чуткость от воплощения тьмы, призванного свести её с ума и рассорить со всеми, но, может, она уже немного сошла с ума, и в этом всё дело — он всего лишь галлюцинация, помогающая разуму приспособиться, стена, прячущая нечто ужасающее.       Впрочем, какое это имеет значение, он есть и от него не избавиться, только изменив гравировку на кинжале, что вряд ли случится в ближайшее время — смерть не входит в её планы. — Мисс Свон?       Безукорезненно-вежливое обращение, от которого она отвыкла, отвлекает от размышлений, возвращая на улицу Сторибрука, где в нескольких шагах стоит напряжённый Голд, пытающийся выглядеть расслабленным. Теряет хватку, видимо, его плечи высечены из гранита, а пальцы побелели — взгляд зацепился за неё и не отпустит, пока от неё не останется и следа. — И что ты будешь делать?       Румпельштильцхену любопытно, он кружит вокруг, от нетерпения едва не подпрыгивая, и от былой серьёзности нет и крошки. Теперь он жаждет представления, капающего с языков яда и желчи, пропитавшей воздух — но у Эммы нет настроения, она хочет лечь и уснуть, но подобная роскошь больше недоступна, и жизнь превратилось в один сплошной день, который никак не кончится. — Тебе что-то нужно, Голд? — Держись подальше от Белль.       Они удивлены — они ожидали другого, расспросов про кинжал, силы и иллюзии, про наставления и планы, они ожидали угроз и тонких манипуляций, но никак не предупреждение-просьбу про Белль, словно Эмма всерьёз интересовалась ей или общалась больше обычного.       Румпельштильцхен вскидывает брови, но изумление развеивается, открывая презрение — любовь Голда к Белль он ненавидит яростно и абсолютно, настолько, что это почти похоже на ревность. — Разве я близко? Мне она не нужна, с чего ты вообще… — Оставь эти отговорки для своих родителей.       Атмосфера тяжелеет, напоминая, что они вовсе не друзья, не семья, никогда не были и не имели шансов стать — они враги, пусть и заключившие перемирие, но держащие на краю сознания мысль, что другой может напасть, не теряющие бдительность и притворяющиеся, будто не было обид и злости, будто Генри и памяти о Ниле достаточно, чтобы перевернуть последнюю страницу.       Нет, конечно, нет — он пытался убить её слишком часто, чтобы простить, а она слишком часто мешала его планам, чтобы забыть.       Только теперь у него нет могущества, нет ничего, а у неё есть всё — у неё магия тьмы, усиленная светлым волшебством Спасительницы, у неё наставник, хранящий знания тысячелетий, у неё неуязвимость, у неё обморожение сердца, а у него трость с золотым набалдашником, подкрадывающаяся старость и кошмары.       Губы растягиваются в улыбку — недобрую и небезопасную.       Он вздрагивает.       Чудесно. — Он столько раз водил тебя за нос, дорогуша, пора бы отплатить ему, не думаешь?       Румпельштильцхен не испытывает ни малейшей теплоты к тому, с кого его скопировали, смотря на Голда с равнодушием и плавающей на поверхности брезгливостью, как на отработанный материал, который не пустить на переработку — только выкинуть или сжечь, чтобы место не занимал и не портил вид.       Эмма не хочет убивать Голда или мстить, это того не стоит, но с Голдом делать что-то нужно, он ведь не оставит в покое, пока не вернёт магию, не поднимется на вершину, и поиздеваться над ним было бы легко, может, даже приятно до тёплой щекотки под рёбрами — но Эмма знает, каково быть слабой. — Я не собираюсь вредить Белль. И тебе — если ты не попытаешься навредить мне или моей семье.       Румпельштильцхен кривится, услышав последнее слово, и демонстративно отворачивается, закатывая глаза, недовольный и обиженный, как и всегда, когда она говорит о семье и защищает их — он уверен, что они того не заслуживают, и после сегодняшнего не соглашаться с ним и игнорировать змею, шепчущую на ухо, станет труднее.       Голд подозрительно щурится знакомым жестом, и Эмма вспоминает, как встретила его в прошлом — кажется, будто это было просмотренным фильмом, визуализированной историей, чем-то далёким, но это было, она это пережила, но не узнаёт ту женщину, которая соблазняла пьяного Киллиана, танцевала на балу и плакала по погибшей матери.       Кто та незнакомка?       Эмма смотрит на Голда и задаётся вопросом, чувствует ли он тоже. — Ты помнишь себя до кинжала?       Он вздрагивает, чуть отступая, не готовый к такому повороту разговора, и отводит взгляд, разглядывая асфальт. — Помню, хотя часто хочу забыть. — Но ты — это всё ещё ты, всегда был ты?       Голд бросает на неё странный взгляд, в котором намешано много всего, того, чему она не может подобрать название, а Румпельштильцхен не вмешивается, безмолвно стоя в стороне и слушая, и на его лице нет усмешки или надменности.       Там нет вообще ничего. — Первое, что делает тьма — заставляет забыть, кто ты есть и кем хочешь быть.       Наверное, это правда, наверное, Румпельштильцхен потому и крутится с ней почти круглосуточно, чтобы заставить её потерять себя, своё «я», раствориться в чужих суждениях, чужом голосе, из «я» стать «мы», и, наверное, ей пора начинать переживать и что-то предпринимать, активнее искать способы избавиться от тьмы и не колдовать, но, наверное, уже поздно — она смотрит на Румпельшильцхена, скалящегося на Голда оголодавшим псом, больным бешенством, и понимает, что ей не страшно. Она не боится потенциальных врагов и проблем, не боится не справиться, не боится болезней и травм, не боится ничего — потому что теперь она по-настоящему сильная, потому что теперь нет никого, кто представлял бы угрозу, потому что теперь самая главная проблема стоит перед ней, опираясь на трость, и с опаской наблюдает.       Потому что Румпельштильцхен хихикает над ухом и предлагает развлечься, а в голове возникают образы заклинаний, о которых она никогда не читала.       Пожалуй, она немного потерялась — но тьма шипуче разливается по телу, искрясь на кончиках пальцев, и у Голда чернеют от страха глаза.       Он знает, знает лучше прочих, как пьянит власть, статус номера один и возможность вернуть должок — Эмма играет с серебристой дымкой, обвившей ладонь, и улыбается. — Ты должна бороться, что бы тебе ни обещали и в чём бы ни убеждали, Эмма. Иначе ты потеряешь всё, как я. За чары всегда приходится расплачиваться, и ты отлично знаешь, насколько высока цена. — Ух ты, посмотри, кажется кто-то серьезно испугался.       Румпельштильцхен ликует, стоя рядом, и Эмму душит аромат одеколона Голда.       Сколько раз из-за него её жизнь и жизни её близких висели на ниточке тоньше паутины, сколько раз он завуалировано оскорблял её, сколько раз лгал, сколько раз подставлял, сколько раз портил всё, играя в свою игру — его долг настолько велик, что даже если она заставит его танцевать в раскалённой железной обуви, то ничего не изменится, и она могла бы запереть его в клетке как животное, с ошейником и намордником, а затем дрессировать. Чтобы ползал на четвереньках, не смея встать, и покорно гавкал по команде — что-то сладкое, похожее на растопленную карамель, растекается внутри, обволакивая органы, и ей становится лучше.       Это было бы красиво.       Кажется, она действительно больше не Спасительница — герои не мечтают о мести, о жестокости, не жаждут расправы над ослабевшим противником. — Но ты ведь теперь злодейка, а зло живёт по своим собственным правилам — по их полному отсутствию.       Румпельштильцхен облизывается, разглядывая Голда, и в голове появляются образы различных ошейников, строгих и декоративных, украшенных драгоценностями и с тонкими цепочками-поводками — превратить высокомерного Голда в свою игрушку и правда могло бы быть весело, отнять у него всё, опустить его ниже, чем он когда-либо был, и привязать к себе, сломав и заставив подчиняться.       Но это слишком — Эмма встряхивает головой, прогоняя неуместные чужеродные фантазии, которым не суждено сбыться, и сжимает кулаки. Так низко падать она не собирается, и Румпельштильцхен под её суровым взглядом беспечно пожимает плечами, но не кажется особо расстроенным или недовольным. Может потому, что рассчитывает выждать и попытаться снова, может его равнодушие неподдельное — Эмма не в настроении разгадывать выверты сознания фантома и игнорирует его, сфокусировавшись на Голде, неподвижно застывшим в ожидании удара.       Костяшки зудят. — Я знаю, как упоителен вкус тьмы — но она тебе не подходит, это не ты. — Ты меня не знаешь.       Это ложь, разумеется ложь, кривая и неуклюжая, Эмма родилась лишь потому, что он захотел и тщательно всё спланировал, он повторял её имя тысячи раз до того, как расправились её лёгкие от крика, он знал об её будущем до того, как она осознала саму себя, он знал и видел, он наблюдал за ней с момента начала движения стрелок на башне, не сводил глаз и впитывал, вычислял слабости, прикидывал возможности — Эмма ненавидит его за это.       Но это — то, кто он есть, кем стал за годы после обретения силы, и его уже не изменить, разве что стерев и расписав заново.       Он вздыхает, понимая, что убеждать бесполезно, и бросает взгляд в сторону её дома, защищённого барьером — он смотрит на здание с тёмными окнами так, будто это его дом, изуродованный вандалами и вряд ли подлежащий восстановлению, хранящий множество счастливых воспоминаний, которые он не хочет терять. — Потому что ему выгодно, когда ты добрая, всепрощающая и готовая прийти на выручку. Ручная Спасительница, очень удобно.       Румпельштильцхену не нравится, что она всё ещё здесь, стоит рядом с Голдом, вдыхает его одеколон и размышляет о нём — она должна тренироваться, медитировать, слушать его планы и погружаться в одиночество. — Мне жаль, что проклятье досталось тебе, Эмма.       Она фыркает, скрещивая руки на груди, и вскидывает бровь, задаваясь вопросом, на что Голд надеется, говоря это и вообще продолжая этот в высшей степени бессмысленный диалог, напоминающий корявую школьную постановку. Неужели верит, что сумеет повлиять на неё, что после всех подстав она доверится ему хоть в чём-то? — Дурак.       Это точно.       Но Голд не уходит, перехватывает её взгляд и смотрит твёрдо, решив что-то для себя, и Эмма отступает первой, устало вздыхая и направляясь к постройке, которую зовёт домом и совсем не ощущает таковой. То, что началось с банального требования не приближаться к Белль закончилось чем-то почти сюрреалистичным, отдающим горелой горчинкой на язык, и Эмма бы с удовольствием выпила пару бокалов виски, если бы это дало хоть какой-то эффект, но блаженное опьянение недоступно также, как и сон, и отвлечься от мыслей невозможно. Она заперта в тюрьме размером с сутки вместе с Румпельштильцхеном, от которого никуда не деться — он взлетает по ступенькам раньше неё, будто и нет никакого барьера, и замирает выжидающе у двери.       Пора домой. ***       Белль хрупкая — она напоминает стеклянный цветок, ту самую розу под куполом, маленькая, милая и слабая, один взмах рукой и разлетится на осколки.       Ноют кисти.       Румпельштильцхен вырисовывает узоры на колене, скучающе подперев щёку рукой, и наблюдает за суетящейся с тележкой Белль, раскладывающей книги по стеллажам по какой-то новой системе — ей нравится возиться с этим, перекладывать, инвентаризировать, протирать и читать, и Эмме скучно. Она никогда не была фанаткой чтения, но в библиотеке тихо и спокойно и никто не подумает искать её тут, а Голд, узнав, что она просидела кучу часов наедине с его драгоценной женой истечёт трусливой желчью, может, даже осмелится заявиться и требовать с оттенком угрозы отстать. Эмма бы посмотрела на такое шоу, и Румпельштильцхен предвкушающе щурится, слегка улыбаясь.       Бессильная, беспомощная ярость того, кто прежде мог разгромить армию витееватым движением ладони — это будет сладко, это будет ответом за прошлое, который Голд поймёт и уязвится больше, каждую секунду живя в страхе, что последует очередная пощёчина.       Хотя Эмме любопытно, почему сама Белль спокойна, неужели совсем нестрашно? Или она верит, что раз предыдущий Тёмный ей не вредил, то не станет Эмма — или что Румпельштильцхен защитит её?       От последней мысли Румпельштильцхен визгливо хихикает, играя бровями, и Эмма улыбается. Нет, конечно нет, скорее он убедит выпотрошить Белль на корм рыбам в озере, но ей это знать ни к чему, пусть счастливо живёт в своём безопасном книжном мире, где есть герои и злодеи, и первые никогда не умирают, обязательно встречая белоснежный конец, выжигающий другим глаза. Она ведь так хочет быть героиней, помогать и спасать, преодолевать препятствия и быть особенной, избранной, и Эмма бы охотно поменялась местами, но невозможно, они те, кто они есть. — Но мы могли бы устроить ей ещё одну героическую сценку, только с ней в главной роли. Пусть теперь она спасёт муженька.       Румпельштильцхен наверняка уже придумал пару сценариев, но Эмма не намерена никого подвергать опасности и рушить едва держащийся мир — тогда на неё опять нацепят антимагический браслет и будут следить круглые сутки. Она ненавидит чёртов пластик, сжимающий запястье и запирающий волшебство глубоко внутри, загоняющий палками в тень, оставляя лишь бессильно скалить зубы и беситься, раздирая изнанку рёбер. Нет, больше этого не повторится, больше этот браслет не сомкнётся на её кисти, ей стоит позаботиться об этом лично — собрать каждый и вышвырнуть за границу города, где они превратятся в бесполезные дешёвые побрякушки, как и кальмарьи чернила, которые впитаются в землю, придав ей мерзкий синюшный оттенок.       Это будет правильно.       Улыбка Румпельштильцхена проходится прикосновением пера к позвоночнику, пуская приятные мурашки по коже, и Эмма прикидывает варианты, где Реджина и Голд могли спрятаться оружие против неё — и если с Реджиной всё просто, то с Голдом сложнее.       Но как чудесно, что у неё есть Белль.       Маленькая принцесса, так страстно желающая большего, желающая приключений — Эмма улыбается, бесшумно подходя к ней, и ей правда жаль. — Не разбив яиц, омлет не сделать.       И он прав.       В который по счёту раз. опущу голову в воду и выдохну, порежу запястья и буду следить, как испаряется кровь. считать себя богом так нехорошо.