ричард окделл, рокэ алва — лабиринт

Ричард открыл глаза и шагнул ближе: так, что для удара оставалось только замахнуться. Алва по-прежнему стоял, словно гальтарская статуя, молчал, только улыбался и его синие глаза… нет, от их вида Дикону снова захотелось зажмуриться, захотелось отбросить кинжал и закричать. Он ведь должен быть уверен в том, что делает… Неправильно, все неправильно. — Простите, эр Рокэ, — он запнулся на сочетании «р» и буквы обрушились между ними, как камни надорского замка. — Простите. Замах и удар вышли почти идеальными, будто руку Дикона вело что-то помимо его собственного желания ударить, и клинок вошёл в грудь Алвы, как в масло. Без сопротивления, без усилий. Неправильно, нереально… Ричард потянул за рукоять, возвращая кинжал себе, не желая оставлять так, не желая длить… пускай пойдёт кровь, пускай хотя бы это будет как должно… И рухнул на колени перед все ещё неподвижным Алвой. Кровь залила ему руки — алая, невероятно, кошмарно, восхитительно алая, — горячая, не прекращающая течь, поглощающая все вокруг. Ненастоящая, неправильная, нереальная. — Вам стало легче? — Алва заговорил впервые за все это время, заговорил так, словно его грудь не была пробита, словно они были где-то у огня, распивали вино и вели беседы ни о чем; и голос его был для Дикона хуже закатных пыток и слаще рассветных фруктов. — Легче? — повторил он эхом, выронил кинжал из мгновенно переставших слушаться пальцев, всхлипнул задушенно, не веря самому себе, что может заплакать. — Легче? Дикон не поднял головы, но отчего-то прекрасно знал, что Алва смотрит на него и как именно смотрит — с отвратительной, тошнотно-горькой иллюзией тепла, которое Ричард иногда замечал в его глазах тогда, давно, когда все было намного проще. И в голосе звучали отголоски этого же тепла, в которое было неправильно, невозможно верить. — Вам должно стать легче, вы же сделали наконец то, о чем так долго мечтали, юноша. Хотя не могу сказать, что мне понравилось… Кровь все ещё была на руках, на полу, везде, и казалось, Алва должен уже упасть, должен быть… Но он был жив, говорил и, кажется, был единственным, что в этом нереальном, неправильном, невозможном мире, являлось настоящим. Ричард всхлипнул ещё раз, другой, качнулся вперёд, обнимая Алву за ноги, уткнулся в них лбом, и по-настоящему, с облегчением, зарыдал.