Часть 1

      На начало праздничного банкета по случаю выигранного компанией отца тендера я неприлично опаздываю: всему виной пробки на проспекте, что ведет к ресторану, потому, отдав ключи от нового «мерса» услужливому лакею на переполненной дорогими автомобилями парковке, я поднимаюсь на последний этаж в полном одиночестве: все гости уже прибыли, господин.       Одна из стен лифта представляет собой зеркало, и я спешно поправляю галстук, удавкой висящий на шее мне, но так необходимый по этикету, и приглаживаю пару волосков, выбившихся из тугого хвоста, такого ненавистного моему отцу.       Войдя в зал с видом, будто это не я опоздал, а все рано собрались, я сразу же оглядываюсь: та, кого я ищу, уже здесь — стоит, общаясь с каким-то низким толстяком, в своем длинном фраке похожем на пингвина. Я замираю в паре шагов: наблюдаю, пока не приближаясь.       Она же заправляет за ухо прядку сожженных краской волос и улыбается собеседнику, слегка приподнимая уголки подкрашенных губ. Помада тусклая, бежевая, почти телесная, а глаза яркие, синие, густо подведенные, в обрамлении искусственно удлиненных ресниц. Красивые.       Узкие плечи перетягивают две широкие полоски ткани, что, расширяясь книзу, образуют лиф, не скрывающий отсутствия нижнего белья на плоской груди. Легкая полупрозрачная ткань, наложенная в несколько слоев, плавно очерчивает контуры гибкого тела, не опошляя образ, а делая его воздушно-нереальным. В этом платье, глубоко зеленом, со струящимся по стройным ногам подолом, подчеркивающим бледность кожи, с зелеными волосами, уложенными в сложную прическу, издалека смахивающую на венок, она походит на лесную нимфу, по ошибке очутившуюся среди праздной толпы. Кажется, моргни — и наваждение спадет, зала растает как мираж вместе с наряженными людьми, столами и скрипачом, останется лишь тихий плач его скрипки, переходящий в убаюкивающий шелест листвы, и нимфа, стыдливо прячущаяся за стволом березы.       Тряхнув головой, чтобы отогнать видение, ставшее почти реальным, я заслуживаю внимание нескольких рядом стоящих, чье неодобрительное покашливание привлекает и ее.       Мило улыбнувшись навязанному собеседнику, она делает пару семенящих шагов навстречу — ее ноги, вопреки ожиданиям, оказываются не лишенными обуви, но аккуратно упакованными в туфли, не такого же изумрудного, а нейтрального черного оттенка, — и замирает в нерешительности, и я сам преодолеваю разделяющее нас расстояние в один короткий шаг, ловлю ее тонкие пальцы и припадаю к ним на миг губами, склоняясь в приветственном полупоклоне. Пускай мне чужд этикет, для нее я буду джентельменом.       Мое «чудесно выглядишь» не отражает всего спектра эмоций, вольно или невольно вызванного ей, но, кажется, на большее мой зависший разум просто не способен, и я чувствую себя уродливо-косноязычным, а она лишь тонко улыбается, отводя взгляд.       В углу оживают музыканты, вновь берясь за инструменты, видимо, после краткого отдыха, и скрипка замолкает, уступая место вальсу.       Я вопросительно протягиваю руку, заставляя ее щеки вновь покрыться обворожительным румянцем, и веду ее в центр залы, уже освобожденной для танцующих.       Наша пара становится первой, и я влеку ее за собой, мою наяду, плавно и уверенно окутывая магией танца, ворую на глазах у всех, пока она ворует мое чаще забившееся сердце.       На нас косятся — в основном неодобрительно — но мне плевать: пока все видят выскочку-сына президента международной компании и какую-то броскую незнакомку, я вижу, как длинноволосый фавн кружит по лесной поляне прекрасную нимфу.       — Спасибо, что пришла, — шепчу на выдохе я.       — Я не могла не прийти, — вторит она.       — Ты же не любишь подобные… — Я неопределенно машу головой, подбирая слово. — Сборища.       — Ради единственного друга можно и потерпеть, — смеется она, блестя омутами глаз.       И реальность рассыпается, дробится, расколотая ее смехом, разлетается ворохом листьев, и передо мной снова лес, и снова нимфа, его дитя, доверчиво льнущая к моим рукам, обнаженным и покрытым мелкими жесткими волосками, что, сбегая по торсу, переходят в спутанную шерсть козлинных ног. Голова тяжелеет, увитая рогами, а копыта легко пружинят по сочной молодой зелени, так привычно, будто я наконец стал собой настоящим.       Лес наполняет меня звуками — своей музыкой. Щебетом птиц и шепотом трав, шелестом листвы и легкими, едва слышными взмахами бабочкиных крыльев, мелодией ветра. Я ловлю его ритм, его дыхание, я растворяюсь в этой магии и отдаю свое сердце нимфе, позволяю похитить его прям из раскрытой, распахнутой для нее грудной клетки.       Мне кажется, мы кружимся так вечность, но музыка стихает, и мы возвращаемся в реальность: шум банкетного зала и жидкие аплодисменты толпы. Но моя наяда все еще в моих руках, пусть уже и затянутых в вельвет пиджака.       Я смотрю в ее глаза, все еще чертовски синие, и мне кажется, что я не один только что был в лесу. ***       Вечер наконец подходит в концу, гости расходятся, музыканты сворачивают инструменты, а юркие официанты уносят посуду.       Она тоже уходит. Сердце рвется проводить, но сыновий долг вынуждает ехать с отцом.       И я стою в пустеющем зале и смотрю, как она мило щебечет, прощаясь.       Только у самого выхода я позволяю себе минутную слабость и цепляю ее за хрупкий локоть, задерживая на мгновение, и шепчу, приближаясь к чужому уху, осторожно, чтобы чопорные дамы и господа не увидели, как я бессовестно нарушаю этикет:       — Это было волшебно.       Она не отвечает, и я ослабляю хватку, позволяя ей ускользнуть, и лишь когда ее тонкий силуэт почти исчез за тяжелой дверью, я ловлю брошенную мне через плечо полуулыбку.       Это было действительно волшебно.