Часть 1

Я труслива потому, что во мне сидит нечто отжившее – вроде привидений, от которых я никак не могу отделаться. <...> Да, верно, вся страна кишит такими привидениями; должно быть, они неисчислимы, как песок морской. А мы жалкие трусы, так боимся света!.. Г. Ибсен «Привидения» Мирабелла, так давно переставшая носить фамилию Карлион, опустилась на колени перед алтарём. Вчерашним вечером она занозила ладонь; та время от времени скверно ныла, но обращаться к лекарю Мирабелла не стала. Тянущая боль пронзила в последний раз и утихла, когда женщина сжала и разжала кулак. Глубокими серыми глазами на коленнопреклонённую Мирабеллу с витража глядел святой Алан, скорбно и твёрдо. «Создатель…», вновь беззвучно зашевелились губы, и вновь споткнулась мысль. Не к незримому Ему желало обратиться сердце после полученного утром письма — от сына: Ричард, покинувший Надор в расстроенных чувствах, писал скупо и коротко, но в сухом рассказе о беспорядках в Олларии (он так быстро разучился называть столицу как положено) между строк читалось его волнение и страх, а поверх строк — тайнописью, не понятной, наверное, даже адресанту, восхищение эром. Она вздохнула. Сегодня ей, матери с растревоженными чувствами, хотелось обратиться к другому. «Святой Алан, Алан Окделл». В другой день она не решилась бы на эти мысли, но письмо вытянуло нить воспоминания о том, как тринадцатилетней девочкой с тонкими косами она уже задавалась этим вопросом. «Ты был прав, Алан, когда убил Рамиро, и я не стану оспаривать твою правоту. Однако почему ты подумал обо всём: о чести, об истинном короле, о Талигойе — но не о Женевьев? Ты мёртв, и мёртв Рамиро — один из вас святой, а другой предатель, но жёны ваши стали несчастны так же одинаково, как вы мертвы». Святой Алан молчал, но молчание его было больше не страшно. «Ты и есть Великая Талигойя, Алан. Ты прав, как права она, но сколько ещё должно умереть за твою правду? Почему они всегда хотят за что-то умереть? Ты уже забрал одного, пожалуйста, оставь мне второго: я учила его так, как от меня требовалось, но он мне дороже всего, и я не могу отдать его даже за самую беспрекословную правду». Тишина только распаляла, и незаметно рука вновь сжалась в кулак. «Я не… я любила первого не так, как было нужно. Затем мне казалось, если Ричард узнает о нём лишь лучшее, это заменит мою любовь. Но… хочу ли я, чтобы Ричард стал как он? Закончил как он?..» Застывшее в янтаре легенд прошлое не желало ворошиться, но ведь Эгмонт не был хорошим мужем. Сложно даже сказать, был ли он хорошим человеком. Мирабелла хранила единственное воспоминание о том, как они с Эгмонтом были действительно честны друг с другом: его отведённый взгляд и рассказ про свою Айрис, её ответ: «Значит, у второй дочери будет имя моей первой любви». (У её любви были тёмные кудри, самые длинные на всём свете ресницы, заразительный смех и ямочки на щеках. Дейдри никогда не станет похожей на неё, и это утешало.) После смерти Эгмонта её жизнь не стала честнее: что она могла дать детям разорённой северной провинции, кроме легенд об отце-герое и светлом будущем? Наверное, могла и должна была дать больше. Почти половина её жизни прошла вместе с Окделлами, она тоже стала Окделл и обязана была сделать больше, но… Ещё ведь не поздно. Она воспитывала сына новым Эгмонтом, но Ричард был живее и горячей, правдивей и, как оказалось, милостивей. Он был тем, кем Эгмонт перестал быть, когда согласился на женитьбу с Мирабеллой Карлион. Хочет ли она, чтобы её сын, следуя заветам чести, переступил эту или другую, ещё более опасную черту? «Нет», ответила Мирабелла себе. «Я хочу, чтобы мой сын был жив и честен, в первую очередь, с самим собой. Даже если я буду злиться, даже если я буду против, даже если вековая мечта никогда не исполнится. Я не хочу, чтобы моя дочь, любая из моих дочерей, вышла замуж за провозглашённого героя, который не будет её любить и сложит голову за чужую правду в тридцать пять». Может быть, она прожила не ту жизнь и для неё ничего уже не изменить. Но она ещё могла дать остальным Окделлам то, чего не было у неё, её мужа и святого на витраже. Другую правду. «Ты прав, Алан, ты права, Талигойя, а я всего лишь слабая женщина, блуждающая во тьме, как и все мы. Но вот что я скажу: ваша правда не важнее моей. Потому что моя правда, не в пример призрачным легендам, про жизнь и про любовь». Бред, но на мгновение показалось, будто Алан отвёл глаза. Мирабелла медленно поднялась с колен. Ничего не болело, и тревога в колотящемся сердце сменилась спокойствием. Ей нужно было написать сыну ответное письмо.