Букет сирени

Поезд быстро мчался по просторам, а Павел сидел у окна и всем нутром ощущал подступающую к нему ностальгию. Эту тоску по родному месту он испытывал уже очень давно и отчаянно рвался сюда. Предгорье Кавказа, прекрасное в своём столкновении моря и гор, встречало его по-майски дождливой погодой и запахом свежей листвы. Еще в детстве его поражала эта особенность местной природы – распускать все листья в один день. Можно было лечь спать, попрощавшись со светло-зеленым (от огромного количества нераспустившихся почек) лесом, а проснуться и увидеть пышные кроны сочного зелёного цвета. И горы сразу будто преображались в детских глазах: из отстраненных каменных глыб они превращались в огромные мягкие подушки, которые, казалось, манили тебя в свои объятия. – Скоро ваша станция, молодой человек, – осторожно коснувшись плеча пассажира, произносит проводница. – Стоянка поезда 5 минут, будьте готовы. – Спасибо, – тихо бросил в ответ мужчина. Да, давно он уже перестал быть «молодым человеком», хоть ему и было лишь немногим больше 35 лет. Молодым он был когда-то давно, лет двадцать назад, когда закончил школу, когда поступил в университет и жил с огромными планами на будущее, а не со столь же огромным багажом из прошлого, который каждый из нас тянет за собой как бурлак на Волге. А теперь жизнь другая: жизнь вдали от родины, распадающаяся семья, умерший отец и нелюбимая работа, хоть и приносящая солидный доход. Это всё, что окружает его в настоящем. Поезд останавливается и мужчина грузно вываливается на платформу. Забавно, вокзал за 20 лет, которые его тут не было, будто и не изменился вовсе. Всё те же поезда, те же едва ухоженные клумбы и неразборчивые объявления из громкоговорителя. – До сих пор непонятно что за тарабарщину они произносят, – прошептал себе под нос мужчина и слегка усмехнулся в усы, даже не скрывая улыбки. На выходе из вокзала он даже не стал отбиваться от настырных таксистов. Всё равно надо было на чём-то добираться, так почему бы не воспользоваться услугами одного из них. Они быстро выехали из города и помчались к близлежащим посёлкам. Вскоре перед мужчиной возник знакомый ему с рождения дом. Быстро расплатившись с водителем и закинув тяжелый чемодан в старый гараж, он вошёл внутрь. В доме всё пахло сиренью. Павел терпеть не мог сирень с молодости, но мать её обожала и всегда ставила её на большой стол в кухне. В вазу, которую он подарил матери еще в 14 лет. Притащил то ли на 8 марта, то ли на день матери, он сам уже не помнил. А мать берегла ее как самое ценное сокровище. Самой матери нигде не было, но на столе он нашёл короткую записку: «Пашенька, убежала в школу, не успела передать все дела до твоего приезда. Надеюсь скоро вернуться». Он вновь усмехнулся. Павел прекрасно помнил, как находил подобные записки всю свою жизнь. Мать работала в школе, которая всегда была для неё чем-то чрезвычайно важным. Когда-то он даже искренне ревновал её к работе и ко всем детям, которым она уделяла внимание вместе того, чтобы уделить это внимание собственному сыну. Мужчина смял было записку, но задумавшись на секунду вновь её расправил, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман плаща. Он думал было остаться и найти себе какое-нибудь занятие, но звенящая пустота огромного дома давила на него. Ну и конечно, он подозревал, что если сам не придёт за матерью, то вернется она очень нескоро. Школа стояла совсем рядом, поэтому совершив прогулку в 10 минут Павел оказался у её ворот. На входе в здание сидел старый охранник и увлечённо разгадывал кроссворд, нежданный посетитель явно не доставил ему радости. – Кто такой? К кому идёшь? – прокуренным голосом спросил дед. – К Валентине Григорьевне Золотарёвой, сын я её. – Документики есть какие-нибудь? – прищурившись ответил охранник. – Какие еще документики? – Вот такие, не положено без них пускать, уволят меня. – Какие все стали строгие, у детей тоже паспорт требуете? – Ты мне зубы не заговаривай, я человек подневольный. Сказали не пускать, я не пускаю. Павел думал было продолжить спор, но еще раз окинув взглядом пост охраны понял, что дело это бесполезное. Хотел было позвонить матери, да телефон как назло оставил дома. – Добрый день, Иван Прохорович, – произнёс за спиной знакомый до боли голос. От неожиданности мужчина резко обернулся. По всему фойе эхом отдался звук упавших на кафель книг. Перед Павлом стояла она. Свет с улицы слегка подсвечивал фигуру вошедшей, не давая внимательно разглядеть её лицо, но этого ему и не было нужно. Память подсовывала ему яркий образ из юношества, образ, который много лет не давал покоя его сердцу и душе: девчушка с длинной каштановой косой набок, с вплетенными в неё ярко-синими лентами и её глаза... глубокие, тёмно-зелёные, никогда не отводящие встречного взгляда. – Оля... – вырывалось изо рта мужчина. – Паша... – слегка на выдохе произносит она в ответ. – А меня тут... не пускают, – невнятно бормочет себе под нос Павел и поднимает упавшую на пол книгу. – Иван Прохорович, пустите его, пожалуйста, под мою ответственность, мы с ним в школе в одно время учились, хороший парень, – обращается к охраннику Ольга. Охранник лишь закатывает глаза и молча берёт в руки свой кроссворд, мол, делайте что хотите, меня не трогайте. Приняв это за положительный ответ, давние знакомые молча двинулись внутрь школы. Павел наконец-то смог разглядеть Ольгу. К своему изумлению он отметил, что возраст ничуть не испортил её, а скорее наоборот, придал какого-то особенного очарования. Глаза женщины теперь выглядывали из-за очков, слегка съезжающих на бок, которые она упорно снова и снова поправляла. Но это были всё те же глаза, что смотрели на него двадцать лет назад. Коса лишилась лент, у висков появилась пара седых прядей, но она всё также была заплетена набок. – Ты, наверное, к маме пришел? – нарушила молчание Ольга. – Она на третьем этаже, в нашем старом классе физики, помнишь его? – Конечно, помню как нам с тобой доверили украшать кабинет, а мы наклеили на портреты физиков усы из мишуры, – сквозь улыбку произнёс Паша. – А теперь ты решил наклеить усы себе? – усмехнулась Ольга и протянула руку к его лицу и слегка потянула за край усов. – Эх, а я надеялась, что накладные. – Не идут мне? – слегка обеспокоенно произнёс мужчина и непроизвольно потянулся рукой к лицу, будто проверить не накладные ли они действительно. – Нет, что ты, – смутившись ответила женщина. – Я просто никогда бы не подумала, что ты их отрастишь... На минуту вновь повисла неловкая пауза. Павел покачивался, переминаясь с пятки на носок, а Ольга задумчиво поджимала губы, будто не решаясь спросить что-то важное. – Как жена, дети? – спросила она. – Развёлся. Они с матерью остались. – коротко ответил он. – А ты как... замужем? – Да, уже семь лет как, дочь в 1 класс в этом году идёт. И снова тишина. Ольга смотрела в глаза Паши как и раньше, не на секунду не отводя взгляд, заставляя сделать это его самого. – А ты ведь так и не вышла тогда, когда я к тебе с цветами пришел. – Не вышла... – И уехала учиться через две недели. – Уехала. – А я букет сирени в гараж отнёс. Он там полгода лежал, пока мать не выбросила. – Прости меня, Паш, так надо было, но я тебя правда любила тогда, теперь уж поздно вспоминать юношеские ошибки. Я свою жизнь ценю такой, какой она сложилась и ценю, что в моей жизни был ты, – женщина легко поцеловала мужчину в щеку, – иди к матери, она тебя с самого первого урока ждёт. Звонок. На перемену из ближайшего класса толпой вывалились дети, мгновенно оттеснившие Павла от Ольги. Женщина ловко шмыгнула в ближайший класс, оставив его одного. – А я люблю тебя, Олька, и сейчас – еле слышно произнёс Паша. Павел провёл в родном посёлке еще месяц. Помогал матери собирать вещи, продавал дом и прощался с родными местами. Но Ольку больше не видел, та его либо специально избегала, либо просто случалось так, что они расходились. Зато дочку её видел. С мужем. Он сразу понял, что это она: глаза глубокие, тёмно-зелёные. И взгляд не отвела.