Часть 1

Наш мир — стол. Метр двадцать на шестьдесят, как говорил Большой Человек. Однажды Линейка показала нам, что такое шестьдесят сантиметров. Для этого каждый из нас перекатился от одного её конца до другого. Довольно далеко. А потом она сказала, что надо так сделать ещё два раза, итого будет шестьдесят, а метр двадцать — это ещё в два раза больше. Она была довольно сведуща в арифметике, ведь на обратной её стороне была напечатана таблица умножения, полустёртая, но всё ещё пригодная для простых расчётов. Мы же в такие тонкости сильно не вникали. О безграничности пространства стола первым задумался Синий. Он почти всегда молчал, но если и говорил что-то, то непременно что-нибудь высокое и надстоловое. Он интересовался, что происходит в других комнатах, кто шумит за окном и о чём говорят Большие Люди. Ему мало кто мог ответить, да и не хотел. Поэтому он всё больше времени проводил в обществе Ручки, которая каждый день выбиралась в мир за пределами квартиры. За свои странности его постоянно дразнил Красный. Он вообще был довольно вспыльчив и завистлив. По-моему, ему не нравилось, что Синий, этот одинокий тихоня, завёл девушку на стороне, тогда как Красная Ручка, к которой Красный пылал неподдельной страстью, была к нему холодна и нечасто осчастливливала нас своим присутствием, обитая в другой комнате. Красный бесился, и я боялся, что однажды его стержень не выдержит сердечных мук и переломится, однако пока он держался настоящим молодцом. Он вечно ходил в компании друга Оранжевого. Тот постоянно находился в какой-то зависимости от Красного, но нисколько не расстраивался. Надо отдать Оранжевому должное, он был единственным, кто мог слушать болтовню Красного вечно, а потом со спокойной душой смеяться над собственными шутками в компании Жёлтого и Светло-Зелёного. Они были довольно приятные ребята, и я иногда тоже приходил посидеть с ними где-нибудь посреди стола. У Жёлтого всегда приподнятый вид, но это лишь маска. Он знал, что он самый бледный из нас, но он также и часто бывал за пределами комнаты. Однажды он рассказал нам, как Большой Человек выделял им какие-то документы, касающиеся перечислений и счётов, вот только мало что понял из этого. Светло-Зелёный, мой брат, был, наверно, самым искренним из нас. Никогда я не слышал, чтобы он солгал кому-нибудь. Его не трогал даже Красный, настолько Светло-Зелёный внушал доверие и внутреннее спокойствие. Дарить покой — наша с братом черта. Трава, которую рисовал Маленький Человек, и деревья за окном, и пара цветков на подоконнике, — они были такими же зелёными, как и мы, и при взгляде на них я чувствовал своё душевное родство с ними, хотя знал, что моя душа не из зелени, а из спирта. Кстати, первым из нас, кто пристрастился к спирту, стал Чёрный. Это было неудивительно: Маленький Человек часто забывал закрыть его на целую ночь, и бедняга сох часы напролёт. Но Чёрный относился к этому философски. Говорил, что такова его судьба — первым отправиться в мусорный ящик при очередной весенней уборке. А после того, как Человек дал иссушенному Чёрному попробовать спирта, в стержне нашего фаталиста что-то совсем сместилось, и он замкнулся в себе и с тех пор жил только ожиданием новой порции живительной жидкости. Новенькие Ручки, попадая на стол, презрительно и пугливо откатывались от него, погружённого в свои хмурые и пропахшие спиртом мысли. Раньше коробку с нами делил ещё старина Коричневый, но после того, как Маленький Человек прогрыз ему футляр, люди поспешили от него избавиться. Я невольно стал свидетелем жестокой расправы. Все губы Маленького человека были перепачканы коричневым нутром моего старого друга, а он в полубессознательном состоянии сипел что-то о вытекающей душе и стремился подобрать осколки футляра, но безуспешно: они разлетелись по всему столу. Я был не в состоянии что-либо сделать, ведь я лежал в коробке, а самостоятельно выбраться из неё не смог бы ни один фломастер. Иногда, когда Чёрный снова напивался спиртом, он вспоминал Коричневого. Тогда он приходил ко мне и хрипло говорил: «Что, Зелёный, помянем?» А я лишь кивал в ответ. Не хотел вспоминать это страшное зрелище. И Чёрный снова откатывался в свой угол, ждать того момента, когда он наконец полетит в мусорную корзину. Естественно, кроме фломастеров, ручек и старой Линейки на столе жила ещё целая папка бумажек, пара простых карандашей и их не то друзей, не то заклятых врагов ластиков, цветные карандаши, чахлые и измученные госпожой Точилкой. Каждый вечер к нашему обществу присоединялись тетради, иногда учебники. Они были слишком заняты и в основном игнорировали нас, фломастеров. У них на уме были лишь правила и задания. Мы были не такие. Для нас не было правил. Лишь одно свободное творчество. Я в глубине спиртовой души жалел всех этих Ручек, Линейку и госпожу Точилку, ведь они никогда не испытывали радости творения. Разве что цветные карандаши могли припомнить это чувство, но их времена славы давно ушли. Не знаю, может, они завидовали нам, ярким и нестачивающимся. А может, радовались, что их век оказался продлён равнодушием Маленького Человека к ним. Ведь чем больше они рисуют, тем меньше от них остаётся. Они, конечно, не знали главного. Мы не любим об этом говорить. О том, что мы тоже не вечны. Сейчас мы если не короли, то почётные жители стола. Нас любят, нами восхищаются, нет равных нам, кто смог бы так же увлечь Маленького Человека игрой красок и линий. Но мы тоже истощались. Самый яркий пример — Чёрный. И покойный Коричневый. Я лежал близко к краю стола. Пару раз мне случалось падать туда. Но на полу не было ничего интересного. Ковёр, в нём пыль, а под столом несколько позабытых колпачков от ручек и обрывков бумаги. Синий однажды пришёл ко мне с печальным видом — не знаю, почему, но чаще всего ко мне приходили именно с печалью или тоской на стержне — и проговорил: — Знаешь, а ведь если мы упадём со стола и Маленький Человек не заметит нас, то можно всю жизнь проваляться там, в пыли, пока не засохнешь. Сказано это было внезапно, и так же внезапно Синий удалился, не успел я и слова сказать. И вот сейчас я вспомнил слова нашего не то мудреца, не то безумца. Рядом со мной лежал Голубой. Он нравился мне, потому что не изрекал странных мыслей, как его тёмный брат, но был так же спокоен. А ещё он постоянно пребывал в мечтах. Вот и тогда он задумчиво произнёс, не обращаясь ко мне: — За пределами двери — другая комната. За пределами другой — выход из квартиры. Должны же быть другие двери в другие квартиры, в таком-то случае? Какие они? Вот бы увидеть. Он вздохнул, но не тяжело, а как-то воздушно, как облака, которые Маленький Человек рисовал им. Потом покосился на меня. — Разве тебе никогда не было любопытно? — Нет, — я вспомнил, как Большой Человек жал плечами. Я слишком часто вспоминаю об этом. Наверно, будь у меня плечи, они бы заболели от постоянного пожимания. Мне хватало стола метр двадцать на шестьдесят, он и был моим миром. Хватало забот о Светло-Зелёном, крикливых выходок Красного, бесед с Оранжевым и Жёлтым. Я не грезил о бóльшем. На какое «большее» вообще может рассчитывать обычный фломастер?