Часть 1

В Тони Старке есть что-то гениальное, что-то странное, что заставляет Пеппер чувствовать… непросто. Он всегда обаятелен, всегда дружелюбен, когда он почти не раздражает, но никогда не угрожает и никогда не бывает жестоким. Несмотря на это, Пеппер чувствует, как волосы на затылке встают дыбом, когда он улыбается, показывая зубы, и не может удержаться от содрогания, когда встречает его горящие темные глаза. Он обаятелен и дружелюбен, и у Пеппер до сих пор создается впечатление, что за человеческим обликом скрывается нечто с острыми зубами и окровавленными когтями. В нем есть что-то свирепое, в том, как он создает оружие массового уничтожения, практически не прилагая усилий, в том, как он манипулирует окружающим миром без угрызений совести, в том, как он защищает своих людей, своих друзей, используя когти, зубы и тысячи зазубренных лезвий, которые разрывают его врагов в клочья. И особенно в том, как он наблюдает за своими конкурентами, как будто хочет их съесть, действительно, буквально съесть… Это ужасно и внушает благоговейный трепет, и это заставляет Пеппер чувствовать себя испуганной, уязвимой и живой одновременно. Однажды она спрашивает Роуди, когда наконец может скрыть дрожь, когда понимает, что все реагируют одинаково в присутствии Тони. Когда она, наконец, замечает ужас, благоговение, преданность и страх, которые он внушает любому, кто пересекает его путь. Роуди смотрит на нее долго, пристально и пронзительно, прежде чем сделать большой глоток своего напитка. — Я не знаю, кто он, черт возьми, — признается он. Его глаза знают так, что становится ясно, что он точно понимает, почему она спрашивает. — Но он Тони. И этого, как ни странно, достаточно. … Йинсен помнит Тони Старка с конференции в Берне, помнит его пьяным, спотыкающимся и невнятным, и все же более способным, чем любой другой мужчина в комнате. Вспоминает чувство благоговения и удивления, когда он говорил, и то, как дрожали руки самого Йинсена, когда он слушал. Он видит его сейчас, раненого, истекающего кровью и борющегося, и он не может представить, что он когда-либо станет человеком, даже с воспоминаниями о том, каким обычным он может казаться свежим на переднем крае его разума. Кровь шипит, плоть вяжется и снова соединяется, а затем снова разрывается на части от металлической шрапнели, застрявшей глубоко в груди. Металл, раскаленный, яркий, как огонь, от которого мучительно избавляться, смертоносный и острый, каким-то образом совсем не причиняет вреда… существу. В почти человеческом теле есть блеск, интенсивно белый и обжигающий, и Йинсен не смотрит, не может смотреть, но все равно создается впечатление крыльев, щупалец, тысяч горящих глаз, и, о, это больно… Йинсен сохраняет ему жизнь. Он не знает, как. Тони Старк открывает глаза, темные, как ночь, яркие, как звезды, холодные и пылающие, и их слишком много, и Йинсен никогда в жизни не был так напуган. — Где я? — спрашивает существо — голос пронзительный, вибрирующий, и он царапает прямо мозг Йинсена. Он думает, что у него из ушей может идти кровь. — Кто ты? — Йинсен, — шепчет он, слово вырывается из его горла. — Десять колец. — Он предполагает, что умрет здесь. Он почти с нетерпением ждет этого. — Йинсен, — говорит существо, и теперь оно выглядит как человек, совершенно нормально, за исключением глаз, которые горят, горят, горят, и Йинсен едва может думать. Он даже не слышит приближения людей Раза, даже не понимает, что они там, пока Йинсен и странное существо не окружены. Впервые с тех пор, как он попал в плен, он не боится их — он не может отвести глаз от ужасного, внушающего страх существа, которым является Тони Старк. — Йинсен, — повторяет Тони Старк. Мужчины вздрагивают, их оружие дрожит в внезапно ставших слишком крепкими руках, и Йинсен почти видит краем глаза, как Раза бледнеет. Он не может вызвать никаких других эмоций, кроме всепоглощающего, огромного ужаса, не может заставить себя почувствовать даже капельку самодовольства. — Закрой глаза. Йинсен закрывает глаза. Вспышка света настолько яркая, что проникает сквозь его веки, и он не может удержаться от крика — это больно, прожигает глаза прямо в центр мозга, интенсивно и резко. Шум эхом разносится по пещере — люди Раза устрашающе тихи. — Давай, Йинсен, — говорит Тони Старк, и впервые его голос звучит по-человечески. — Открой глаза. Йинсен подчиняется. На мгновение перед ним появляется потустороннее существо, непостижимое, непостижимое и чудовищное, с десятками бескостных придатков и зазубренных зубов, с которых капает красное. Он моргает, и это всего лишь Тони Старк, полностью человеческий и улыбающийся, расслабленный и непринужденный. Он одет в рваные лохмотья, его лицо покрыто морщинами от возраста и мирских забот, а там, где раньше была шрапнель, видны шрамы, почти видимые сквозь лохмотья рубашки — тем не менее, он выглядит как победитель на поле битвы, бог над распростертыми поклонниками. Сердце Йинсена почти останавливается от ужаса. Раза и его людей нигде не видно. — Давайте вернем тебя в твою деревню, — говорит Тони Старк. Йинсен не помнит, чтобы упоминал Гульмиру. Он все равно уходит. Он не думает, что у него есть другой выбор. … Последние две недели были такой суматохой, которую Ник никогда не хотел бы видеть снова. Сначала Тони, черт возьми, Старка похищают, а затем он каким-то образом спасается без какой-либо помощи, какого черта? Затем он прекращает производство оружия в своей компании, и Обадия Стейн, его самый ярый недоброжелатель и проклятый предатель, таинственным образом падает замертво. И затем, потому что, конечно, гребаный Тони Старк не может сделать что-то наполовину и хоть как-то облегчить Нику задачу, он идет и обвиняет Стейна в связях с террористами, доказывает это ФБР и объявляет тотальную войну любому, кто получил его оружие незаконно. Террористы и полевые командиры были найдены мертвыми, а их оружие пропало. Никто не знает, как. Даже ЩИТ. И вот он сидит, крутит большими пальцами и надеется с пустым отчаянием, что Старк вернется домой до того, как его чертов искусственный интеллект и его чертово встроенное оружие проснутся и сделают из него швейцарский сыр. Ник чувствует его прежде, чем видит — он никогда не встречался со Старком лично, но где-то в глубине своего сознания он узнает это ощущение. Это постоянный зуд в затылке, сильная потребность иметь пистолет в руке. Его мышцы напрягаются, его разум работает со скоростью мили в минуту, и он все еще не готов, когда в комнату входит Тони Старк. Глаза Старка скользят по темноте, холодно, хищно, и он встречает взгляд Ника с устойчивым спокойствием, которое не означает ничего хорошего. Он даже не должен был видеть лицо Ника, учитывая, как намеренно устроено освещение в комнате. Ник внезапно вспоминает испуганное выражение лица Коулсона после его первой встречи со Старком. — Кто ты? Вопрос — это поверхностное выражение любопытства, и на лице Старка нет тревоги. Ник приписал бы это врожденному высокомерию, если бы что-то в глубине его сознания не настаивало на том, что он должен бежать, бежать, бежать. Ник решает, что на этот раз честность может быть лучшим вариантом действий. — Ник Фьюри, директор ЩИТА. Я хочу поговорить об инициативе Мстителей. Потому что Старк, возможно, не очень хорош в физическом изменении — и Ник больше не уверен в этом; террористы не убивают себя — но он самый полезный человек, которого они могли бы иметь для проекта. Старк, однако, по-прежнему беспечен — слишком беспечен, чтобы обнаружить вооруженного незнакомца в своем доме, в своем безопасном месте, и разве это не заставляет Ника насторожиться? Его глаза горят любопытством, но слишком яркие, слишком голодные, и Нику приходится сдерживать себя, чтобы не отвести взгляд. Ему кажется, что он слышит, как что-то шуршит за его спиной, скользит, но он не осмеливается обернуться и посмотреть, не с полным вниманием изобретателя к нему. — Ну, Ники. Продолжайте. Я слушаю, — Старк широко улыбается. Ник не помнит, чтобы он был так напуган в своей жизни. Он держит руку на пистолете на протяжении всего разговора. … Стерн в некотором роде идиот, решает Роуди, наблюдая, как сенатор давит на Тони, хотя он потеет, как свинья, под пристальным, обжигающим взглядом изобретателя. Джастин Хаммер даже больше, поскольку он на самом деле пытается играть в песочнице Тони, и это было бы грустно, если бы не было так весело. Тем не менее, Тони ведет себя безупречно на протяжении всего слушания — Роуди не считает взлом и дерзость сенаторам США; это просто Тони. Но там нет даже намека на клыки, каждая конечность остается пропорциональной его телу, и Роуди не видит ничего неестественного краем глаза. Он впечатлен тем, что Тони так хорошо держит себя в руках — видит Бог, Роуди был бы гораздо менее спокоен, если бы Стерн попробовал на нем ту же фигню; все контракты СИ с правительством выполнены, и им буквально не на что опереться, если им нужно больше оружия. Но позже, когда останутся только он, Пеппер и Тони, его лучший друг… поплыл. Роуди привык к этому, к головокружительному, неевклидовскому способу, которым выглядит истинная форма Тони, когда он разворачивается. Он не смотрит прямо на своего друга — он не думает, что может, даже помимо инстинктивного ужаса. Безумие в том, как устроено само существо Тони, безумие в том, как он корчится, растягивается и извивается, и Роуди действительно не хочет рисковать своим разумом. Пеппер, суровая и непоколебимая, даже когда ее щеку касается полутелесное крыло с острыми, как бритва, краями, говорит: — Была ли драма действительно необходима, Тони? — Да, — ворчит Роуди себе под нос. — Они это заслужили, — говорит Тони, и в его тоне звучит какофония звуков, полифония, от которой почти режет слух. — Ты видела лицо Хаммера? Роуди вспоминает болезненное выражение зарождающегося ужаса на лице мужчины, когда Тони твердо смотрел на него глазами, которые слишком яркие, чтобы быть человеческими, и это заставляет его хихикать. — Ну, юридически у них нет ничего, что они могли бы бросить в нас, — говорит Пеппер. — Но это не значит, что Стерн не может усложнить нам жизнь. — Я мог бы избавиться от него, — соблазнительно предлагает Тони, ненормально сгибая конечности. Роуди никогда не уверен, что он шутит. — Слишком бросается в глаза, — говорит Пеппер, и ее губы изгибаются вверх. — И, знаете, убийство, — добавляет Роуди, чувствуя необходимость быть голосом разума. Пеппер иногда слишком хорошо воспринимает особенности Тони. Тони разочарованно вздыхает, и ему кажется, что из всей комнаты внезапно высосали воздух. Где-то слева от них слышится щелканье челюстей, но никто не обращает на это внимания. — Мы всегда можем добиться его увольнения. — Для меня этого достаточно, — говорит Роуди. Он полностью игнорирует полупрофантомные конечности, неестественные и ужасающие, которые скользят по его спине. Это просто Тони, который Тони. И Роуди никогда не боялся своего лучшего друга. … — Следи за ним, — сказал Фьюри, что-то слишком похожее на страх в его единственном здоровом глазу. — Изучи каждое его чертово подергивание, тик и прихоть. И Романофф? Будь осторожна. Последнее беспокоит Наташу. Фьюри этого не делает — он не предупреждает своих агентов об опасности, он не проверяет, готовы ли они. Он ожидает этого от них, требует компетентности и готовности, и ему наплевать, думают ли они, что ему не все равно. Он сказал ей быть осторожной с Тони Старком. Она действительно не понимает этого, пока не входит в Stark Industries. Все, что она знает о Старке, получено из средств массовой информации и короткого брифинга, который ей был предоставлен в ЩИТЕ — ничто из этого не делает его похожим на угрозу и, конечно же, не может напугать Фьюри. Но его сотрудники предлагают ей совсем другой источник информации. Люди, работающие в SI, способные, эффективные, лучшие из лучших в своей области, никто из них не слабонервный и не легко поддается раздражению. И каждый из них в ужасе от своего босса. Похоже, это не вызвано жестокостью, несправедливостью или даже плохим характером. Уважение, благоговение, преданность, даже забота о человеке, который кажется странным, но который все еще принадлежит им. Тем не менее, все пропитано слабым чувством страха, которое дает понять, что Тони Старк — не тот человек, которому можно перечить. Что никто здесь — люди, которые знают его лично и работают с ним каждый день — на самом деле не осмелились бы перечить ему. И тогда Наташа действительно встречает мужчину. Инстинктивная реакция, которая вспыхивает внутри нее при одном виде изобретателя, почти заставляет ее потерять самообладание и отказаться от своей миссии. Она хочет убежать. Хочет убить его. Ее руки тянутся к пистолету, или ножу, или даже гарроте. Ей отчаянно нужно обезопасить себя. И Тони Старк смотрит на нее, и это не угрожает, это даже не особенно пронзительно, но это выжигает клеймо на ее коже, и она хочет оценить его взгляд. Впервые в жизни она не уверена, сможет ли. Пеппер Поттс полностью поглощена его вниманием, даже не вздрогнув, не дрогнув ни единым мускулом под его горящим, как огонь, как звезды, слишком горячим и слишком пристальным взглядом, и Наташа не помнит, чтобы когда–либо кого–то так сильно уважала. Она следит за каждым движением Старка, и он выглядит нормально, двигается как человек, но это чувство… Она смотрит, смотрит и смотрит, и на самом деле не видит ничего необычного. Но краем глаза, на самом краю поля зрения… щупальце, кончик острого как бритва крыла, зияющая пасть с зазубренными зубами, с которых капает красная кровь… От этого у нее болит голова. Она даже не знает, правда ли это. Как только она возвращается в квартиру Натали Рашман, она набирает прямую линию Фьюри. — Какого черта, сэр? — она гордится тем, что ее голос не дрожит. — Ад может быть именно тем, что нужно, Романофф, — сухо говорит Фьюри, как пустыня, и совершенно серьезно. Наташа не может заставить себя поверить. — Это… Я не думаю, что это является человеком, сэр. Я не знаю, что это, но это не человек. — Старк угроза? — Да, — слово вылетает прежде, чем Наташа может даже подумать об этом. Она не берет свои слова обратно. — Любому, кто попытается причинить ему вред. — Он ничего не сделал Наташе, хотя она внедрилась в его компанию. И он оставил Фьюри невредимым, хотя Наташа знает, что директор говорил со Старком наедине. — Можем ли мы сдержать его? — Я не знаю. Она даже не знает, кто он, не говоря уже о том, как они могут подчинить его. И разве это не суть проблемы? … Фил не хочет идти в Башню Старка, не хочет находиться где-либо в непосредственной близости от Тони Старка, но у него есть приказ, и судьба мира важнее его иррационального страха. Пеппер — идеальная хозяйка, вежливая и приятная, и даже не дает понять, что она расстроена из-за того, что он просто ворвался. Но в том, как Старк смотрит на него, есть враждебность, темная, жгучая и злобная — Фил чувствует странное скольжение по пояснице, слышит, как что-то шуршит за пределами его поля зрения, и в Старке есть что-то не так, всегда есть, и… Фил не может сосредоточиться. Присутствие Пеппер успокаивает — Фил готов упасть на колени и поклониться ее ногам, когда она утаскивает Старка и каким-то образом убеждает его взглянуть на файлы. Появляющиеся интерактивные голограммы великолепны, волшебны, и Старк обращается с ними с праздной небрежностью, которая дает понять, насколько нормально для него быть окруженным лучшим из всего. И тогда Старк видит Тессеракт. Все в комнате замирает. Все звуки исчезли, и Фил слышит, как его дыхание учащается, а сердцебиение становится все более учащенным. Глаза Старка прикованы к изображению куба, и в них голод, раздирающее мир желание, которое Фил никогда не сможет забыть. Рука Фила без разрешения тянется к рукоятке пистолета. — Так Тессеракт у ШИТА? Вопрос, казалось бы, праздный, но Фил слышит эхо, когда Старк говорит, тысячи голосов повторяют одно и то же предложение снова и снова. Дрожь, которая пробегает по его позвоночнику, невозможно остановить. — Да, — выдавливает он. — Он был у нас, но Локи забрал его. — Ха, — говорит Старк. Его руки бережно, с любовью баюкают голографический куб, и Филу нужно поговорить с Фьюри, сказать ему, что Старк заинтересован — зациклен, одержим — Тессерактом, но он не может заставить себя сдвинуться с места. Тени вокруг него неестественно растягиваются, корчатся и извиваются, и Фил задыхается от собственного ужаса. — Тогда, полагаю, я буду помогать вашей веселой группе супергероев. Фил не знает, как бы он ушел, если бы не Пеппер — уравновешенная, спокойная Пеппер, которая не показывает ни намека на страх, когда она быстро прощается со своим ненасытным боссом, заставляя его пообещать отвезти ее в аэропорт. Иногда Фил ненавидит свою работу. … Брюс не знает, что и думать о Тони Старке до встречи с ним. Как правило, он старается не создавать неправильных представлений до того, как окажется лицом к лицу с кем-то, старается не прислушиваться к слухам и мнениям из вторых рук. Но это довольно сложно, учитывая, насколько хорошо известен Старк — Брюс был засыпан новостями о нем уже более двадцати лет, и некоторые слова повторяются. Гений. Плейбой. Щедрый. Раздражает. Безжалостный. Раздражающий. И многое другое, как его любят изображать СМИ. И затем ему вручают файл «ЩИТ» Тони Старка. Это… интересное чтение. Брюс знает, что ЩИТ думает о Другом парне; он видел его досье — хотя уверен, что ему дали только отредактированную версию — и есть способ, которым они пишут о Халке, который дает понять, что они в ужасе от него, весь их страх тщательно маскируется странно точным административным языком. Есть несколько фраз, пара осторожно сформулированных предложений и несколько очень резких уклонений, показывающих, насколько он их пугает. Они пишут о Тони Старке в устрашающе похожей манере. Брюс может почти распознать то же чувство сбитого с толку ужаса, но он не может указать на это пальцем — в списке нет причин, помимо широко известных способностей Старка; и их, несмотря на то, что они потрясающе внушают благоговейный страх, недостаточно, чтобы заставить ЩИТ быть готовым потерять свои коллективные шарики. И затем он встречает мужчину. И тогда он понимает. Тони Старк входит в комнату, и Другой Парень замолкает. Брюс почти слишком ошеломлен внезапной настороженностью, исходящей от его заднего мозга — от Халка — чтобы заметить остальных обитателей. Но то, как Коулсон держится в нескольких футах от Старка, говорит о многом, как и то, как Романофф, который нанял Халка, не дрогнув, замирает и вздрагивает, едва заметное движение, которое кажется монументальным в внезапно ставшем слишком маленьким, слишком переполненном вертолете. Тем не менее, Тор. Он смотрит на Старка только один раз, широко раскрыв голубые глаза, полные ужаса и кажущиеся почти полубезумными, прежде чем он съеживается и отводит взгляд. Он сжимает свой молоток, как будто это одеяло безопасности, и то, как он вздрагивает, когда Старк похлопывает его по руке, совершенно очевидно. Его взгляд старательно отводится от фигуры Старка. Старк широко и зубасто улыбается, пожимая руку Брюса. Другой парень хнычет. Брюсу кажется, что он видит, как по коже Старка идет рябь. Старк говорит. Это звучит как звон тысячи колоколов. У Брюса болит голова только от того, что он это слышит. — Я хочу поговорить с Локи. Даже Фьюри не осмеливается отказать ему. … Человек — существо, которого они посылают, чтобы поговорить с ним, ужасает. Локи уверен, что эти смертные вряд ли могут осознать то, что они видят перед собой. Он сомневается, что даже Тор может видеть гораздо больше, чем обычная смертная оболочка, которой, без сомнения, достаточно, чтобы напугать его сверх всякой меры. Но Локи, который потратил столетия на овладение магией, вундеркиндом с иллюзиями и который, самое главное, упал в Пустоту и продолжал падать в течение нескольких дней — недель, месяцев, он не знает — в компании подобных ужасов — о, Локи видит. Смертная оболочка улыбается ему. То же самое делают и другие дюжины ртов с зазубренными зубами и отвисшими челюстями, с губ капает кровь, достаточно темная, чтобы казаться черной. За ним наблюдают тысячи глаз, ярких и блестящих, похожих на сердце звезды. Локи требуется все самообладание, чтобы не содрогнуться. — И чего ты мог от меня хотеть… Старк? Сомневаюсь, что смогу дать вам что-то, чего ты не сможешь принять. Ухмылка Старка невероятно расширяется, пока не занимает половину его лица. Перелом выглядит гротескно на болезненно человеческом лице. — Я хочу Тессеракт, — говорит он, и Локи слышит это — Пустоту, потустороннюю тишину, наполненную тысячами пронзительных голосов, миллионами криков. — У меня его нет, — честно говорит Локи. Он лениво размышляет, насколько он сошел с ума, играя словами с таким существом. Старк хихикает. Это перекликается. — Но ты знаешь, где он. Что-то скользит, извивается у его ног, но Локи не смотрит вниз. Он очень сомневается, что армированное стекло его камеры каким-либо образом сдерживает Тони Старка. — Почему я должен тебе рассказывать? — спрашивает Локи, и он играет с огнем, он знает, что это так, но опять же, ему всегда больше всего нравился огонь. Старк пожимает плечами. Тысячи ослепительно белых крыльев пожимают плечами вместе с ним, одно из острых лезвий подчеркнуто касается шеи Локи. — Я оставлю тебя в живых. Локи наклоняет голову и ухмыляется. Он не щадит Таноса еще одной мыслью — он знает, где его лучший шанс на выживание, и оставаться на хорошей стороне Старка кажется достойным вариантом прямо сейчас. — О, он будет доставлено тебе — прямо в Башню Старка. Старк смотрит на него одно долгое мгновение, а затем откидывает голову назад и смеется. … Тони Старк — он когда–либо знал себя только как Тони Старк, хотя вряд ли может назвать себя человеком — смотрит на светящийся синий куб перед ним и чувствует, что он только что вернулся домой. Он берет его голыми руками без колебаний. Его глаза — темные, как ночь, яркие, как звезды, и слишком большие, чтобы быть полностью человеческими — светятся синим светом. … (Говард работает над Тессерактом, когда Мария находит его в лаборатории. — Говард, я беременна.)