Не уходи

       Проклятый       Архидьякон изнемогал. По его лысому лбу катился пот, из-под ногтей на камни сочилась кровь, колени были в ссадинах.       Он слышал, как при каждом усилии, которое он делал, его сутана, зацепившаяся за желоб, трещала и рвалась. В довершение несчастья желоб оканчивался свинцовой трубой, гнувшейся под тяжестью его тела Архидьякон чувствовал, что труба медленно подается. Несчастный сознавал, что, когда усталость сломит его руки, когда его сутана разорвется, когда свинцовая труба сдаст, падение неминуемо, и ужас леденил его сердце. Порой он устремлял блуждающий взгляд на тесную площадку футов на десять ниже, образуемую архитектурным украшением, и молил небо из глубины своей отчаявшейся души послать ему милость — окончить свой век на этом пространстве в два квадратных фута, даже если ему суждено прожить сто лет. Один раз он взглянул вниз на площадь, в бездну; когда он поднял голову, веки его были сомкнуты, а волосы стояли дыбом.       Оба хранили напряженное молчание: и горбун, и его воспитатель. Квазимодо всматривался единственным глазом вдаль, через реку, на тот участок Гревской площади, где в петле раскачивалось тело той, которую он любил больше всего на свете. Горбун слышал приглушенные стоны архидьякона, который копошился внизу, пытаясь подтянуться по желобу. Всё было кончено! Квазимодо ощутил, что его сердце превратилось в открытую зияющую рану, наполненную до краев невыносимой болью. Она мертва, не будут больше резвые ножки выплясывать на площади, не станут алые уста смеяться, а её прекрасные глаза не посмотрят на него как раньше с состраданием. Эсмеральда — настоящее чудо, слишком прекрасное и чистое для этой грешной земли. Слеза скатилась по его щеке, Квазимодо опустил взгляд на архидьякона, который из последних сил пытается удержаться на ненадежной опоре. В эту минуту горбуна покинула злость, он только изумился: к чему этот человек так цепляется за свою жизнь? Неужели он полагает, что после всего случившегося сможет и дальше продолжить своё существование? Неужели к нему не станет являться во снах Эсмеральда с переломленной шей и с ужасом застывшим в огромных глазах? Куда достойнее было принять смерть, дарованную горбуном, но нет! Крупный пот катился по лицу архидьякона, он стиснув зубы, всё старался удержать хрупкое равновесие, но свинцовая труба начала гнуться под тяжестью его тела. Еще мгновение и оборвётся эта жалкая жизнь, расколется как орех голова, которая вмещала в себе столько чудовищных мыслей, перестанет биться сердце, исполненное страшных желаний. Он легко отделается.       Квазимодо собирался было отвернуться от преступного священника, но нежданное воспоминание пришло на ум горбуну. Ему было лет десять, когда он впервые серьезно заболел, мальчик метался в жару и с трудом принимал пищу и лекарства, которые давал ему тогда еще молодой священник. Однажды среди ночи Квазимодо пробудился от того, что услышал, как плачет его господин. Было темно, в голове неприятно гудело, слабость объяла всё тело. Но чуткий слух донёс до горбуна звуки плача, скрытный Клод только так мог обнаруживать свои чувства под покровом темноты. Он плакал и молился, стоя на коленях возле постели умирающего горбуна, к которому успел привязаться. Квазимодо закрыл глаз и замер, пока опекун не усмирил рыдания. На следующий день горбун пошёл на поправку. Он чувствовал себя счастливым, ведь его господин действительно любил его. В дальнейшем Клод не всегда вел себя по отношению к Квазимодо добро или справедливо, но воспоминания о тех слезах всегда были живы для обездоленного горбуна. Только зимой они были вытеснены из сердца любовью к прекрасной плясунье.       Но сейчас глядя на то, как мучительно хочет жить его господин, как он превратился в жалкое подобие самого себя, Квазимодо вновь вспомнил те слезы. Горбун протянул руку и ухватив священника за ворот сутаны с легкостью втянул его на крышу. Прочная шелковая ткань выдержала это испытание. Клод лег на спину, обхватив себя руками, бешено вращая глазами и тяжело дыша. Он никак не мог поверить, что совсем ненамного разминулся со смертью, тело сотрясала мелкая дрожь. Архидьякон вскрикнул когда увидел нависшего над ним Квазимодо.       — Помни! — раздался громоподобный крик горбуна, после этого он бросился прочь с крыши.       Квазимодо пропал. Клод знал, что его воспитанник не вернётся, он покинул его навсегда. Все эти дни архидьякон был похож на привидение, он машинально отдавал приказы: заказать новые двери, очистить собор и монастырь от следов побоища, проводить службы. С великим трудом ему удалось найти среди груды тел, усеивавших Соборную площадь, труп брата. Он велел каноникам унести Жеана в монастырь. Когда ему попытались помешать, то на помощь пришел капитан Шатопер. Феб как раз проезжал мимо, он заметил, что архидьякон и кучка монахов ругается со стражей, которая непременно хотела сбросить тело школяра Жеана в общую кучу.       — Что здесь происходит? — грозно напустился на сержантов Шатопер.       — Господин архидьякон хочет забрать тело этого бродяги! Но есть приказ короля, всех мятежников свалить в Сену, — ответил ему старший сержант недовольно хмурясь.       Архидьякон хранил угрюмое молчание, монахи, которые пришли с ним прятались за его спиной. Он узнал Шатопера, но не почувствовал ничего: ни злости, ни ненависти по отношению к нему. Судьбе было угодно оставить в живых этого золотого борова и прибрать к рукам белую цыганскую овечку. Капитан же бросив взгляд на изуродованное лицо школяра, испытал настоящую скорбь. Бедняга Жоанесс! Такой был весельчак и забияка! Ну, кто его просил влезать в эту заварушку?       — Ты что ослеп? — набросился на сержантов капитан. — Это Жоанесс Фролло, брат господина архидьякона, он не был бродягой! Верно он случайно оказался в гуще событий! Отдайте тело!       Старший сержант склонил голову, не дело перечить герою прошлой ночи. Капитан проехал мимо, монахи подхватили тело и понесли его в собор. Клод замыкал шествие, каждый шаг давался с трудом, будто к его ногам кто-то привязал пудовые гири. Он похоронил малыша Жеана рядом с родителями и погрузился в состояние близкое к черной меланхолии. Клод забросил ночные алхимические опыты, вместо этого он простаивал ночи напролет на коленях, молясь за тех кого потерял и за себя. Невыносимая боль оглушила его. Он продолжал по инерции заниматься делами, всей этой малозначащей рутиной, и то только потому, что не умел находиться в праздности, которая бы принесла ему еще больше терзаний. Разве человеческое сердце способно вместить в себя столько боли? Ему казалось, что некто поместил его в глухой каменный мешок, откуда он смотрел с безнадежностью на окружающий мир. Голоса говоривших с ним доносились до него как будто издалека, лица расплывались перед глазами. Клод пережил осень и зиму, а весну встретил с тяжелым предчувствием.       Ему невыносимо было продолжать жить, множество раз он жалел, что Квазимодо спас его. Но самому наложить на себя руки не представлялось возможным. Клод боялся смерти, боялся того, что за гранью этого мира его будут поджидать Эсмеральда, Квазимодо (он не сомневался, что его воспитанник мертв) и Жеан. Они спросят с него, но что ему ответить?       — Я любил тебя, — скажет он Эсмеральде.       Но цыганка, наверное зальется злым смехом и возразит.       — Верно, поэтому ты меня отправил на пытку и виселицу?       — Я любил тебя, — обратится он тогда к Жеану.       Но школяр только усмехнётся и ответит.       — Ты бросил меня в минуту отчаяния, из-за тебя я стал бродягой и встретил свою гибель так рано!       — Я любил тебя, — с отчаянием станет взывать Клод к Квазимодо.       Но его воспитанник даже не взглянет на него и не удостоит ответом. Тени растают, а его будет ожидать вечное проклятие и адское пламя. Он не страшился мучений, его терзало другое, то, что он не уберег своих мальчиков и отправил на смерть единственную любовь. Все те лихорадочные аргументы, которыми он затуманил себе разум в прошлом, уже не спасали. Он видел ложь в попытках найти себе оправдание, чудовищное чувство вины грызло его изнутри. Поэтому его страшила загробная жизнь, где его ждали три трепетные тени.               Возрождение       В конце марта к новым дверям собора подошла молодая женщина, по виду горожанка. Возможно одна из многочисленных служанок в домах почтенных буржуа. В руках женщина сжимала свёрток с младенцем, она непременно хотела видеть архидьякона и когда причетник попытался прогнать её, то незнакомка не выдержала и воскликнула:       — Передайте, что дело касается его брата! Покойного Жеана Фролло, мне есть что рассказать! — на её голубых глазах показались слёзы, дитя, услышавшее как заколотилось сердце матери и напуганное криками закряхтело.       Испуганный причетник посчитал за благо повиноваться.       — Жди здесь, я передам твои слова отцу Клоду, — сказал он ей на ходу, поднимаясь по лестнице в собор.       Клода Фролло мало взволновали слова причетника, но что-то вроде любопытства пробудилось в нём. Что это за девчонка и что она могла рассказать о его погибшем брате? Клод вышел к ней, неспешно спускаясь по ступеням. Девушка заробела, архидьякон был похож на ожившую статую, он встал напротив неё и спросил.       — Ты зачем-то желала меня видеть? — голос звучал надтреснуто, в черных глазах не было никакого выражения.       Девушка покачала ребенка, затем посмотрела на священника.       — Отец Клод, меня зовут Майетта Физель, я служу горничной в доме заместителя Верховного судьи, — зачастила она. — В ночь когда ваш брат погиб он виделся со мной ему нужна была лестница, — она всхлипнула. — Он был такой красивый, господин Жеан. Понимаете, я позволила ему быть со мной, он сделал меня женщиной и убежал в ночь вместе с лестницей, — тут она как-то нервно хохотнула. — Так быстро, я даже ничего не успела понять. Когда стало известно, что Жеан погиб, то я ночей не спала все рыдала, оплакивая его, а спустя месяц до меня дошло, что я не одна, — она показала на спящего ребенка.       Клод стремительно приблизился и взглянул на красное личико младенца.       — Меня чуть не выгнали, но господин Попенкур так добр, — она принялась вновь укачивать зашевелившегося было ребенка и продолжила говорить горячим шепотом. — Меня оставили в доме и дали доходить, но вот малыша я должна была оставить в Отель-Дьё или на паперти собора, — она посмотрела на священника. — Но я сначала решила к вам обратиться.       — С чего ты взяла, что ребенок Жеана? — грозно спросил Клод.       Он испытывал удивительное ощущение, словно его выпустили из заточения, тихий голос этой девушки был подобен раскатам грома. Впервые за долгое время Клод увидел лицо, а не серое пятно, он ясно различал простодушное его выражение и как обиженно скривился рот.       — Господин Жеан был моим единственным мужчиной, — пара слезинок скатилась по щекам со следами оспинок. — Никто на меня и смотреть не желал, а он был прекрасен и добр ко мне и говорил так ласково! Дитя его, клянусь Пресвятой Девой, иначе пусть меня поразит молния!       Младенец решил, что с него хватит взрослых страстей, он издал тонкий возмущенный крик. Клод вздрогнул, ему показалось, что он вновь в доме родителей склонился над колыбелью с плачущим братом.       — Хорошо, — он забрал у неё ребенка. — Я позабочусь о нём, а ты позаботься о себе.       — Уже, господин, — ответила Майетта. — Я вернусь в родной Безансон и уйду в монастырь.       — Ты ведь молода, можешь ещё выйти замуж, — возразил Клод Фролло, с радостью прислушиваясь к себе, давно он не испытывал сочувствия к другому человеку.       Женщина помотала головой.       — Нет, отец Клод, не хочу я выходить замуж. После вашего брата, мне другие не нужны, — она в последний раз поцеловала личико кричащего сына. — Прощайте, позаботьтесь о нём.       Клод уже отвернулся, он уносил младенца всё дальше от его грустной матери. Позже, архидьякон распорядился найти кормилицу и подготовить пустующий домик каноника на монастырской территории. Всё это было сделано в ближайшее время. К вечеру изрядно оголодавший младенец оказался наконец приложенным к пышной женской груди. Договорились, что кормилица будет приходить на рассвете и покидать монастырь к ночи. Клод приставил к младенцу брата Гийо сорокапятилетнего добряка, который как выяснилось, неплохо управлялся с ребенком. Вскоре Клод окрестил племянника Клеменом , надеясь, что это имя будет соответствовать характеру мальчика. Так же архидьякон деятельно принялся разбираться с юридическими тонкостями. Он смог утвердить за племянником фамильное имя, так как поручился, что его брат был обручен и тайно повенчан с некой девицей Мерсье, которая умерла родами, оставив сына круглым сиротой. Пара экю, переданных тайно, подкрепили эту версию свидетелями. Его преосвященство епископ Парижский, движимый состраданием к архидьякону, подтвердил права малыша Клемена носить фамилию Фролло и стать наследником леного владения вместо рано почившего отца.       Эти хлопоты, в которые Клод погрузился с головой окончательно обозначили его возвращение в ряды живущих. Он без устали старался обеспечить малышу Клемену достойное существование, кормилица получала щедрую плату и строгие инструкции перед каждым кормлением протирать грудь остро пахнущей жидкостью, которую оставлял для неё архидьякон. Лишь когда жидкость испарялась с кожи она должна была приступить к кормлению, женщина пожала плечами и, недолго думая, согласилась. Брат Гийо освобожденный от других занятий, кроме присмотра за младенцем обязан был его переодевать, гулять с ним и следить, чтобы кормилица выполняла требование о чистоте груди. Последним честный монах занимался особенно охотно, кормилица игриво возражала.       — Я обязан удостовериться, что ты всё делаешь как надо, — строго выговаривал ей монах.       Затем с младенцем на руках он с удовольствием наблюдал, как она оголяла белые пышные груди и тщательно протирала соски тряпочкой смоченной в прозрачной жидкости. Не то, чтобы брат Гийо сильно страдал от своего монашества, но всегда приятно посмотреть на нечто прекрасное, к последнему без сомнения относилась мягкая грудь кормилицы. Пожалуй, когда осенью Клод отказался от услуг женщины, монах даже расстроился. Но малютка Клемен был настолько мил, что нежный Гийо вскоре утешился. Именно он уговорил Клода отказаться от безумной затеи брать с собой племянника в поездки по приходам.       — Ваше высокопреподобие, он еще мал, я за ним присмотрю, — увещевал встревоженного архидьякона монах.       Клод державший на коленях хорошенького Клемена, был вынужден согласиться: правда, не дело брать такого кроху с собой, особенно в эти выстуженные осенние дни. Мальчик рос прелестным, он звонко смеялся, если ему показывали смешные рожицы, умильно гулил и с аппетитом кушал. Всё больше обнаруживалось его сходство с Жеаном, такие же светлые волосы и озорные голубые глаза. Возможно, впервые за последний год архидьякон ощущал себя счастливым. Он так же проводил полночи в беспокойной молитве, но теперь гораздо чаще священник просил не за ушедших, а за единственного племянника. Боль стала глуше, он всё еще помнил их троих, таких молодых и так рано ушедших. Но теперь всё чаще Клод позволял мечтам увлечь себя, он видел Клемена выпускником Сорбонны, судьей в Парламенте, почтенным отцом многочисленного семейства. Всё то о чем он мечтал в пору детства Жеана было перенесено на его сына. И на этот раз Клод не совершит былых ошибок, он ни на мгновение не выпустит из вида этого ребенка.               Мучение       Клемен в отличие от Жеана рос больше похожим на своего дядю, он рано выучился читать и писать, вел себя примерно и тихо. Клод позаботился, чтобы даже в дни, когда он вынужден был отсутствовать, Гийо брал на себя роль чтеца. Правда, монах предпочитал прочесть пару предложений на спотыкающейся латыни, а потом сманить Клемена идти гулять в монастырский сад или посмотреть на делянку салата-латука. Мальчик выражал искреннее восхищение глянцевитыми листами, чем неизменно наполнял грудь Гийо гордостью, дело в том, что именно он отвечал за этот целебный овощ. В саду монах много раз предлагал мальчику не стеснять себя и попробовать покорить какую-нибудь особенно разросшуюся яблоню. Клемен скромно улыбался и отказывался, помня о запрете своего дяди на всякие рискованные затеи.       — Не бойся, я ведь за тобой слежу, — подбадривал подопечного Гийо, которого в глубине души тревожил спокойный нрав мальчика.       — Нет, — с улыбкой отвечал ребенок, затем на мгновение задумавшись он предлагал. — Давай ты сам залезешь, а я посмотрю!       Клемен не подозревал, что в минуты, когда он предлагал монаху лезть на яблоню, он становился особенно похожим на своего отца. Не знал об этом и Гийо, но поддаваясь уговорам очаровательного мальчишки, он к ужасу садовника и правда забирался на яблоню. Мало того, если было подходящее время, то он осмеливался срывать с верхушки спелое яблоко и бросать его мальчику. Клод, которому раздраженный садовник рассказывал о происходивших непотребствах, пытался сделать внушение брату Гийо, но тот разводил руками.       — Ваше высокопреподобие, да разве ему можно отказать? — вопрошал он архидьякона и тот не находил, что возразить.       Клод договорился, что поместит на следующий год племянника в колледж Торши, столь любимый их семьей. Правда, на занятия мальчика должен был сопровождать Гийо об этом было говорено отдельно. Меньше всего Клоду хотелось, чтобы племянник повторил судьбу своего бедового отца, который связавшись с дурной компанией быстро пошёл по наклонной. Пока же Клемен мог спокойно жить за монастырской оградой, изредка гуляя по Соборной площади.              Единственное, что омрачало жизнь архидьякона и наполняло её бесконечными до дрожи в руках тревогами — было здоровье племянника. Когда тот был младенцем Клод измучил себя картинами того, что Клемен перестанет дышать, или что Гийо его случайно уронит, или кормилица принесет какую-нибудь хворь. Первая серьезная болезнь мальчика случилась, когда ему было полтора года, промочив ноги, он слёг на две недели с жаром. Клод сходил с ума, он вызывал самых толковых с его точки зрения медиков, самостоятельно искал ответы в книгах в частности в «Салернском кодексе здоровья» Арнольда из Виллановы. Наконец, ему попался отрывок, где объяснялось, что питье из истолченной коры ивы могло уменьшить жар и облегчить боль. Как выяснилось анонимный автор, прятавшийся за именем Авиценны, был прав. Клемен пошел на поправку, теперь при каждой болезни мальчик был вынужден давиться горьким питьем. Но он был слишком послушен, чтобы взбунтоваться. В пять лет, после очередной долгой болезни, сопровождаемой жаром, архидьякон заметил, что на белых ногах племянника, на тыльной стороне стоп, выступила странная красноватая сыпь. Она не была выпуклой или шероховатой и больше всего напоминала красные точки, проступившие на поверхности кожи. На десятый день после выздоровления сыпь исчезла. Но теперь она неизменно возвращалась во время каждой болезни. Сыпь тревожила архидьякона, который пытался найти ответы на страницах книг или в разговорах с медиками, но никто не мог ничего сказать конкретного. Только один, уже ветхий итальянский врач сказал, что наблюдал подобное явление, правда всё закончилось гибелью пациента, потому что за сыпью возникало кровотечение, которое никак не останавливалось. Слова старого медика наполнили Клода суеверным ужасом, он оборвал всякие связи с ним, полагая, что дурные слова могли бы навредить Клемену. Но, когда в девять лет у мальчика участились носовые кровотечения, Клод попытался найти того самого итальянца, увы, к тому времени старый доктор уже умер.       Кровь из носа шла довольно часто, хотя и прекращалась быстро, для этого достаточно было уложить мальчика на спину и положить на переносицу смоченную водой тряпку. Но когда у него стали кровоточить и десны, Клод не на шутку встревожился. Он бился над загадкой,чем же мог быть болен его воспитанник, и как можно было ему помочь, но ничего не находил. Гийо полагал, что архидьякон всё преувеличивает, мальчик рос, у всех может случиться носовое кровотечение, в этом,по мнению монаха не было ничего странного. Архидьякон соглашался с ним, но беспокойство не унималось. Когда Клемен стал посещать колледж Торши, Клоду начала сниться Эсмеральда. Во сне он не испытывал к ней былого влечения, да и она сама сильно изменилась. Исчезло наивное выражение лица, сменившись угрожающей гримаской. Даже смех её, такой чарующе-нежный при жизни, стал зловещим. На следующий день после того, как она приснилась ему в первый раз, у Клемена появились синяки на теле.       Обнаружив это, архидьякон впал в ярость, кто посмел поднять руку на его племянника! Гийо был допрошен со всей строгостью, но монах божился, что глаз с мальчика не спускал и он за весь день не то, чтобы не подрался, но даже упасть ни разу не успел! Архидьякон не верил ему, горячился, затем бросился к мальчику и принялся спрашивать у него.       — Нет, меня никто не толкал и не бил, — ответил удивленный Клемен, он сегодня был особенно бледен, видно было, что учеба его утомляет.       Но откуда же появились синяки? Один на руке повыше локтя, другой на щиколотке и третий на правом боку. Не крупные, но достаточно явственные. Утомленный мальчик повторил, что не знает. В последующие дни Эсмеральда продолжала являться во снах, иногда она кружила в дьявольски соблазнительном танце, который будил в архидьяконе не желание, но ледяной ужас. Наяву кошмар усиливался, теперь ноги Клемена покрывали точки разной степени яркости и размеров, некоторые стали напоминать продолговатые красные чешуйки. Пятна распространились по телу, даже на мочках ушей священник заметил зловещую красноту. Клемен сильно уставал, он мог уснуть на занятиях и за это его ругал профессор, правда, присутствие Гийо и родство с архидьяконом избавляли мальчика от телесных наказаний. Ввиду усилившейся слабости, Клод запретил ему посещать занятия, он лично написал письмо руководству колледжа, прося освободить его племянника на время от учебы. Клемен очень расстроился и даже плакал от огорчения, но Клод не принял возражений. Всё, что им владело, так это всеобъемлющая тревога за жизнь воспитанника.       В одно утро у мальчика началось такое сильное кровотечение из носа, что он чуть не потерял сознание. У Гийо отнялся язык, он бегом кинулся за архидьяконом и тот с огромным трудом остановил кровь. Для этого пришлось поместить глубоко в нос ребенка турунды из мягкой ткани и обмотать нос бинтами. Кровь остановилась, но мальчик сделался слишком слаб. Он лежал на постели и отказывался от еды. Повязку с носа сняли только на следующий день, Клод вынул потемневшие от крови турунды, отважный Гийо чуть не разрыдался при этом. Последующие дни мальчик проводил в кровати, на его теле появлялись без видимой причины всё новые синяки, некоторые из них приобрели лиловый, почти черный оттенок. Глубокие тени запали под глазами ребенка, он всё меньше ел. Клод приглашал лучших медиков Парижа и потом с бессильным гневом выслушивал нелепые рекомендации. Один посоветовал положить под подушку нож, чтобы кровь испугалась стали и затаилась в сосудах. Другой, напротив, осудил нож и предложил найти череп черной овцы, убитой при полной луне, и поместить его под кроватью. Другой говорил, что ребенку следует дать слабительное в больших дозах, чтобы изгнать из его тела избыток желтой слизи. Другой советовал держать его в тепле при закрытых дверях. Каждый что-то советовал, брал плату и уходил нимало не заботясь о маленьком пациенте. Клод боялся, он лихорадочно просматривал имеющиеся у него медицинские трактаты, "Пассионарий" и "Антидотарий" , но ничего не мог найти. Никаких упоминаний или намеков.       Бессилие порождало страх, страх развился в отчаяние. Демоническая Эсмеральда продолжала являться к нему во снах, он видел следы от веревки на нежной коже. Всякий раз она принималась хохотать при виде архидьякона, черные косы как живые змеи взметались вверх. Он умолял её пощадить Клемена, забрать, если потребуется, его.       — Он невинное дитя, — протягивал руки к адской красавице Клод.       По цыганскому платью прошли всполохи огня, монетки в волосах раскалились докрасна, глаза его красавицы стали подобны пылающим углям.       — Я тоже была невинным ребенком, — раздался её мелодичный голос. — Меня отняли от материнской груди и повесили, Анрие Кузен упал мне на плечи, я слышала как трещат позвонки в моей шее, — девушка хохотала. — Как рвутся внутренние жилы!       — Я виноват, меня забери! — он рухнул на колени, горячие слезы струились по щекам.       — Зачем ты мне? Я не хотела тебя при жизни, не захочу и после смерти, — девушка закружилась в танце, искры сыпались с её пестрых юбок.       Клод трясся, сердце отбивало бешеный ритм, следуя за быстрой дробью смуглых ног. Она заберёт его! Последнее живое существо, которое осталось у Клода, последнюю надежду, единственное и горячо любимое дитя!       — Нет! — он протянул руки, и почти сразу их обожгло адским огнем.       Архидьякон проснулся с коротким вскриком, Гийо спал на лавке у окна, толстая свеча почти догорела. Клемен тяжело дышал, его грудь вздымалась, он открыл помутневшие глаза, страшный, покрытый темными пятнами язык показался в щель приоткрытого рта. Мальчик не плакал, он смотрел бессмысленным взглядом на своего дядю, затем на его лице показалась слабая улыбка, уголки губ дрожали, глаза смотрели куда-то за спину архидьякона. Клод резко обернулся и увидел Эсмеральду, в белом истлевшем рубище, с распущенными густыми волосами, с веревкой, которая свисала с тонкой шеи. Она шла, при каждом шаге раздавался сухой щелкающий звук, словно неподатливые суставы мешали движению. На её прелестном лице отобразилась нежная улыбка, девушка протянула руку. Клод увидел как Клемен с тихим смехом так же потянулся рукой к ней.       — Нет! — закричал священник так громко, что его голос эхом прокатился по комнате.       Он встал между Эсмеральдой и племянником загораживая мальчика. Цыганка взмахнула рукой и его отбросило в сторону, священник ударился головой о стол, в ушах послышался тонкий звон. Две руки соединились, смуглая ручка Эсмеральды и бледная, покрытая красными пятнами рука Клемена.       — Не уходи, — хрипло просипел архидьякон, он не чувствовал своего тела, только страшная тяжесть легла на плечи. — Не уходи, дитя моё.       Его мальчик, светлый ангел, скоро перейдёт в костлявые лапы смерти. Эсмеральда посмотрела на священника и презрительная улыбка скривила холодные неподатливые губы. Затем она повернулась к Клемену, мальчик смотрел на неё с восхищением. Внезапно золотое свечение объяло их соединенные руки. Изумленный Клод видел как поднимаются по коже мальчика пятна и переходят на кожу цыганки, тоже самое касалось черных синяков. По мере того как очищалось тело племянника, Эсмеральда покрывалась следами его болезни. Внезапно она открыла рот и запела на мотив старинной песни:       Отец мой орел,       Мать моя орлица.       Плыву я без ладьи.       Плыву я без челна.       Отец мой орел,       Мать моя орлица.       Лицо Клемена просветлело, веки наполнились тяжестью и он погрузился в сон. Эсмеральда отпустила обмякшую руку и вновь посмотрела на священника.       — Я ухожу, но ты должен помнить, — произнесла она.       Её голос был глух и шершав на слух, хотя мгновение назад она пела молодым и чистым голосом. Архидьякон потерял сознание, цыганка подошла к нему и наступила босой ногой на шею сзади. Она была готова раздавить его, уничтожить, как когда-то сделал он с ней. Эсмеральда была в одном миге от свершения мести, как внезапно тишину пронзил громкий всхрап. Это брат Гийо во сне перевернулся на другой бок. Цыганка улыбнулась синими губами, убрала ногу и растаяла в предрассветной темноте.        Эпилог       Клемен Фролло, судья в Парламенте, возвращался домой, по дороге он решил навестить своего дядю архидьякона и брата Гийо. Последнего он нашел в доме каноника, старик обрадовался встрече с Клеменом. По традиции, он потащил «господина судью» к своей делянке латука, предлагая взять с собой для женушки. Клемен со смехом отказался, он пригласил его приходить почаще.       — Стар я, сынок, — со смехом ответил монах, показывая на скрюченные артритом пальцы.       — Глупости, я думаю, ты и сейчас смог бы забраться на ту самую яблоню, — подбадривал его Клемен, при этом синие глаза судьи искрились весельем.       — Э, нет, куда мне? — Гийо вздохнул.       Судья перестал смеяться, он взял старого друга за руку и потащил в яблоневый сад, они подошли к той самой яблоне. Здесь господин судья скинул шаперон и, к ужасу садовника, но к восторгу брата Гийо, принялся ловко взбираться наверх. Сорвав пару яблок, судья так же легко спустился и с коротким поклоном передал теплые, пахнущие солнцем плоды монаху. Садовник благоразумно не стал возмущаться вслух, позже он нажалуется архидьякону, что брат Гийо не бросил своих шуток и теперь подбил почтенного судью на безрассудное ребячество!       Встреча с дядей прошла не менее тепло, архидьякон, немного смущаясь, протянул племяннику кошелек, но тот, в отличие от своего отца, категорически отказался.       — Вы и так сделали для меня неизмеримо много, вырастив и воспитав, я молчу о семейном лене, который только вашими усилиями оказался выкуплен и теперь перейдет моему сыну, — почтительно произнёс судья Фролло. — У меня добрые вести, Жанна в тягости.       Клод Фролло сдержанно улыбнулся, хотя внутри ликовал, всё же внешний вид цветущей Жанны не обманывал и девушка действительно оказалась плодовитой. Они еще некоторое время беседовали, после чего растроганный священник попрощался с племянником. После его ухода, Клод Фролло вышел на монастырскую территорию, здесь, в самом дальнем участке сада, находился крупный камень. Архидьякон запрещал его убирать или перемещать. Под этим камнем покоились кости двух скелетов, найденных в склепе Монфокона полтора или два года после штурма Нотр-Дама бродягами. Клод тогда был поглощен заботами о племяннике, но, узнав от знакомого хирурга о странной находке, догадался, кому могли принадлежать эти кости. Так Эсмеральда и Квазимодо нашли последний покой в святой земле, оплакиваемые до конца его жизни архидьяконом.