Часть 1

      С богами опасно водиться. Древние и непостижимые, они для смертных как губительный огонь для мотылька. Манят, пленяют, в сознании и памяти оставляют след такой, что даже когда закрываешь глаза, в черноте век видишь почти священный образ, и сам обращаешься в сладость и тоску этой непостижимой невозможной мании.       А они и не знают. Они, как и огонь, горят себе дальше, и что им до трепета крыльев какого-то мотылька.       Когда Такеда ловит на себе долгий взгляд белых глаз, его всего — от затылка до пяток — будто окатывает огнём, и он на мгновение забывает, как дышать. Он молод и опасен, он струна тетивы, готовая сорваться. Но он и тает где-то внутри себя, когда Фуджин говорит с ним с той самой непередаваемой мягкостью. В его голосе шелест ветра, и Такеде кажется, будто этот ветер что-то трогает внутри него, заставляет вытянуться в струнку, чтобы смотреть прямо в глаза, заставляет трепетать.       Недели, проведённые в Небесном Храме, тают одна за другой, как свечи в его келье тёмными ночами. Ему нужно уходить, нужно позаботиться об останках соклановцев, нужно разделить себя и его расстоянием, чтобы не травить душу день за днём.       Он тут оправляется от ран, но при этом понимает и то, что это во многом отговорка. Он здесь по другой причине, которую вслух никогда не скажет.       Ибо что богам до того, какими глазами глядят на них смертные?       Такеда знает это, он не дурак, он понимает со всей жестокостью, сколь недосягаема разница между ними, но каждый раз мысль о том, что в новый день он не увидит своего бога, лишает его дыхания.       Он стыдится. Он говорит с Фуджином скомканными фразами и прячет взгляд. Он избегает его, но не может отказать себе в новом взгляде тайком.       Как это вообще произошло? В какой момент ветер унёс его душу?       Такеда не знает и убеждает себя, что это всё просто иллюзия, что он просто устал и слишком много пережил, что ему нужен кто-то понимающий и надёжный, каким был его мастер. Но он понимает и то, что лжёт себе.       Он не желал мастера так. Его присутствие никогда не будило в нём трепета и огня, никогда не скручивало в невообразимом вожделении и жажде внутренности. Каждый раз Такеда чувствует себя так, будто горит изнутри, каждый раз находит самую странную глупую отговорку, чтобы сбежать. Каждый раз корит себя и требует держать лицо, не показывать чувств. А их порой слишком много. От них колотится сердце, будто подгоняемое, сводит горло. Их так много, что в одинокой келье Такеда кусает зубами собственное запястье, чтобы в голос не завыть.       Его изматывает борьба с самим собой; в нём слишком много всего — страха, сожаления, разочарования, злости на себя, отчаянного вожделения, непонимания, гнева.       Он хочет сбежать от себя же, но не может. И не может просто уйти из Храма, так ничего и не сказав.       Кому нужна твоя любовь, дурак?       Она как венок из тёрна и камелий, который сдавливает сердце, колется, впивается иглами, забивается лепестками в артерии.       Если и не нужна, так зачем сожалеть?       Такеда полнится решимостью, но ему нужно время. Он говорит сам с собой и сам себя убеждает, ругает и бранит.       Дурак, дурак! Что ты делаешь? Молчи! Тебя отвергнут, обсмеют, а чувства вообще лучше оставить другим, пусть других делают слабее!       Он почти верит в это, но когда видит Фуджина вдалеке, понимает — если не скажет и просто уйдёт, то сам себя задушит.       В тот самый заветный час Такеда стоит перед ним, чтобы попрощаться, и ему приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть богу в глаза. В них тревога и забота, тот же мягкий белый свет, хватающий саму душу жаркой ладонью.       Такеда стискивает зубы. Богам ведь всё равно?..       — Я должен сказать вам кое-что важное, лорд Фуджин. Перед тем, как уйду.       Он смотрит прямо ему в глаза, а сердце безумно колотится под рёбрами, разнося жар по телу. Сейчас или никогда. Он не может пойти на попятную.       Его голос садится и слова звучат слишком тихо. Такеда обмирает от собственных слов и застывает весь в ожидании чего-то страшного, жестокого как приговор.       — …люблю вас.       На миг Фуджин меняется в лице. Он удивлён, но всего секунду. Такеда невольно сжимается и ждёт отповеди, опускает голову, понимая, что забыл как дышать.       Но вместо этого чужие сильные руки опускаются на его плечи с неожиданной мягкостью.       — Спасибо тебе, — голос Фуджина звучит с той же мягкостью, и Такеда поднимает взгляд на его лицо. Фуджин смотрит на него прямо. — Я всё же не могу ответить тебе взаимностью, Такеда. Но я благодарю тебя за то, что ты сказал мне об этом. Твои чувства невероятно важны, и я счастлив понимать, что ты доверяешь их мне. Обещаю, что сохраню их. Пусть я и не могу ответить тебе тем же. Спасибо за твою любовь. Когда она снова посетит тебя — не страшись её.       В его голове всё смешивается.       Такеда прощается, не зная, что чувствовать. Его отвергли? Отчасти. Его высмеяли? Нет.       Он возвращается, копает могилы и ставит могильные камни. В его голове всё ещё звучит мягкий голос божества, он всё ещё видит его, когда закрывает глаза, но уже не так ярко.       Со временем и это проходит. А когда любовь снова касается его сердца, Такеда принимает её спокойно. И позволяет ей быть.