Часть 1

Ночь над Конохой была тяжелой, словно небо, затянутое свинцовыми тучами, давило на землю. Ветер гудел между деревьями, принося с собой запах дождя и почвы, все еще хранившей память о крови войны. Наруто сидел на краю старого моста, пережившего битвы, держа в руках кусок дерева, который он бездумно обстругивал кунаем. Его лицо, обычно такое открытое и солнечное, сейчас было сосредоточенным, даже мрачным. Война закончилась, но покой так и не пришел — ни к миру, ни к нему самому. Он знал, что она где-то рядом. Всегда знал. Саске появилась бесшумно, словно призрак, выскользнувший из тени. Ее силуэт проступил на фоне луны — высокая, стройная, с длинными черными волосами, что развевались на ветру, как чернильные полосы на холсте. Ее глаза — Риннеган в одном и Шаринган в другом — горели холодным светом, будто она все еще была готова к бою. На ней был потрепанный плащ, местами запятнанный кровью, а рука сжимала рукоять катаны так сильно, что костяшки побелели. Она не подошла ближе, остановившись в нескольких метрах от него, и молчала, ожидая, пока он заговорит первым. — Ты опять здесь, — Наруто бросил кусок дерева в реку под мостом и встал, повернувшись к ней. Его голос был низким, без привычного задора. — Чего тебе надо, Саске? Почему ты не можешь просто… жить? Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул по нему — от растрепанных волос до потертых ботинок, словно она пыталась найти в нем что-то, давно потерянное. — Я не знаю как, — наконец сказала она, и ее слова прозвучали резко, как удар меча о камень. — Ты думаешь, что все так просто, Наруто? Что я могу вернуться, сесть за стол с твоими друзьями и притворяться, будто ничего не было? Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри него закипает знакомый гнев. — А ты думаешь, мне легко? Я сражался за тебя, Саске. Я тащил тебя назад, когда ты сама себя уничтожала. И что я получаю? Ты опять убегаешь, опять прячешься, будто я для тебя никто! Ее глаза сузились, и на миг показалось, что она сейчас выхватит катану и бросится на него. Но вместо этого она шагнула вперед, ее дыхание стало тяжелее. — Ты не понимаешь, добе. Я не могу остановиться. Эта ненависть, эта пустота… она — все, что у меня осталось. Ты хочешь, чтобы я стала другой, но я не умею быть такой. Наруто смотрел на нее, и в его глазах мелькнула боль. Он помнил ее такой — холодной, отстраненной, будто стена между ними никогда не исчезнет. Но он также помнил те редкие моменты, когда она позволяла себе быть слабой — когда они сидели у озера, когда пили то дурацкое саке, когда она впервые коснулась его руки. И это не давало ему покоя. — Ты врешь, — тихо сказал он, шагнув к ней. — Ты не пустая, Саске. Я это видел. Ты просто боишься почувствовать что-то, кроме ненависти. Она резко отступила назад, будто его слова обожгли ее. Ее рука снова стиснула катану, а голос стал ледяным: — Не смей говорить мне, что я чувствую. Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю больше, чем ты думаешь! — выкрикнул он, и его голос разорвал тишину ночи. Он подошел еще ближе, игнорируя ее угрожающую позу. — Я знаю, что ты приходишь ко мне, когда могла бы просто исчезнуть. Я знаю, что ты могла бы убить меня в Долине Завершения, но не сделала этого. И я знаю, что ты до сих пор здесь, хотя могла бы уйти куда угодно! Саске замерла. Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а глаза блестели — не от гнева, а от чего-то другого, что она отчаянно пыталась подавить. Она ненавидела его за это — за то, что он всегда видел ее насквозь, за то, что его слова пробивали ее броню, как кунай пробивает бумагу. Ее рука дрожала, и она отвела взгляд, стараясь скрыть то, что творилось внутри. — Ты мне нужна, Саске, — его голос стал тише, но в нем звучала непреклонная уверенность. Он протянул руку, но не коснулся ее, оставляя ей выбор. — Не как подруга, не как соперница. Как… ты. Просто ты. Она резко втянула воздух, и ее глаза наконец встретились с его. В них боролись буря и покой, ненависть и что-то теплое, что она так долго гнала от себя. — Ты не знаешь, о чем просишь, — прошептала она, и в ее голосе впервые за долгое время промелькнула тень уязвимости. — Я разрушу тебя, Наруто. Я всегда разрушаю все, к чему прикасаюсь. — Тогда разрушь, — он улыбнулся, но это была не его обычная широкая улыбка, а что-то печальное и искреннее. — Мне все равно. Я выдержу. Эти слова стали для нее ударом. Ее рука, сжимавшая катану, медленно опустилась, а плечи дрогнули, будто она наконец позволила себе ощутить вес всего, что держала в себе. Она ненавидела его за это — и одновременно не могла отвести взгляд от его голубых глаз, смотревших на нее с такой верой, которой она не заслуживала. Ее ноги сами сделали шаг к нему, но она остановилась, стиснув губы. — Почему ты не сдашься? — ее голос дрожал, и она сжала зубы, чтобы не дать ему сорваться. — Почему ты не можешь просто отпустить меня? — Потому что я люблю тебя, teme, — он сказал это просто, без пафоса, но эти слова ударили ее сильнее, чем любой Расенган. — И я знаю, что ты это знаешь. Саске закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от него, от себя, от всего. Ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она хотела закричать, ударить его, убежать — что угодно, лишь бы не чувствовать этого тепла, что разливалось в ее груди, этого болезненного, живого чувства, которое она так долго хоронила. Но когда она открыла глаза, он стоял так близко, что она ощущала жар его тела, его запах — смесь пота, земли и чего-то такого родного, что у нее перехватило дыхание. — Ты идиот, — прошептала она, и ее голос надломился. Но на этот раз она не отступила. Ее рука медленно, будто против ее воли, поднялась и коснулась его груди, прямо над сердцем. Она почувствовала, как оно бьется — быстро, сильно, словно готово вырваться наружу. — Может, и так, — он накрыл ее руку своей, сжав ее пальцы. — Но я не уйду, пока ты не скажешь мне уйти. Она молчала, ее дыхание дрожало, а глаза блестели от слез, которые она никогда не позволила бы себе пролить. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не могла просто оттолкнуть его и исчезнуть, как делала всегда. Но его тепло, его упрямство, его дурацкая вера в нее держали ее крепче, чем любые оковы. — Я не обещаю тебе ничего, — наконец сказала она, и ее голос был хриплым, почти сломанным. — Я не знаю, смогу ли быть такой, какой ты меня видишь. — Мне не нужны обещания, — он наклонился ближе, его лоб коснулся ее, и она не отпрянула. — Просто не убегай от меня больше. Ее губы дрогнули, и впервые за долгие годы она позволила себе слабость. Она поднялась на цыпочки и коснулась его губ — коротко, резко, почти болезненно, будто это был не поцелуй, а крик. Но когда он обнял ее, прижав к себе так крепко, что она ощутила каждый удар его сердца, она не оттолкнула его. Ее руки медленно обвили его шею, пальцы вплелись в его волосы, и она поцеловала его снова — дольше, глубже, со всей той страстью и болью, что копились в ней годами. Когда они оторвались друг от друга, ее дыхание было неровным, а глаза — влажными, но она не отвела взгляд. — Если ты предашь меня, добе, я убью тебя, — прошептала она, но в ее голосе не было настоящей угрозы. — Я знаю, — он улыбнулся, прижимая ее к себе еще сильнее. — Но я не предам. Они стояли так долго, обнимая друг друга в темноте, что постепенно поглощала их. Дождь начал накрапывать, но ни один из них не шевельнулся. Для Саске это был не конец ее борьбы — лишь ее начало. Но впервые она не чувствовала себя одинокой в этой битве.