Чужой сон

Эвтида могла бы подумать, что спит. Что ее отравленный связью с богом хаоса разум посылает ей очередные виде́ния, от которых избавлены прочие шезму. Но очертания окружающего пространства — в ее кошмарах обычно зыбкие, как струящийся дым благовоний, — на этот раз выглядели на удивление ясно. Скромная кровать с набитым шерстью матрасом, устланный тростниковыми циновками пол и узкие деревянные ставни, через прорехи в которых синеет ночное небо… Нет, это не кошмар, не Сияние Атона и не Дуат. Эва уже была здесь недавно. «Разве возможно такое?» Все, что она успела запомнить, прежде чем провалиться в беспамятство, — как ложилась в баюкающие воды священного озера, а прямо над головой последний земной закат кровавой усмешкой провожал ее в загробное царство. Эва осмотрелась. Знакомая комната в полумраке выглядела совсем крошечной: шагов пять от угла до угла — а как будто и того меньше. Кроме нее вокруг не было никого, и только розоватые отблески масляной лампы дрожали, метались, вздрагивали от сквозняка да жадно лизали неровные глиняные стены. Хозяйка дома появилась внезапно, как это часто бывает во сне: еще мгновением ранее противоположная от кровати стена пустовала — и вот уже возле нее, подогнув под себя ноги, сидит женщина и умелой рукой ведет уто́к через паутину легчайших нитей. В этой блеклой, безликой комнате она сразу показалась Эве такой же лишней, как живые цветы в каменной усыпальнице. Была в ней некая странная сила: в гордо поднятом подбородке, в глазах цвета бури и в каждом движении ловких пальцев, что заставляли нити льна сиять подобно нитям души. — Нейт? — окликнула женщину Эва, но та лишь отбросила с лица строптивую прядь и продолжила работу. А потом, так ничего и не ответив, запела: Мудрая Нейт, Паучиха Нейт, Укажи нам наши пути . Мудрая Нейт, Паучиха Нейт, Нити — как солнца лучи. Сложно было сказать — о себе она поет или о богине, именем которой ее нарекли, но чем дольше звучала песня, тем отчетливее на ее фоне Эве слышался звонкий, резонирующий рокот кем-кема . Тух-тух-тух. Звук был таким ясным, таким всепроникающим — почти как биение сердца. И когда она наконец поняла, что это ее сердце и есть, оказалось, что Нейт давно замолчала и теперь глядит прямиком на нее. — Юная проворная шезму… Ну, здравствуй. «Да что же это? Чужой сон?» Шезму не видят снов — такова плата за темное колдовство. Они приходят в чужие. Но Эве здесь делать нечего: избрав своим ремеслом некромантию, она бродила среди мертвецов, а Нейт должна быть жива. Разве что только Верховный эпистат успел покарать ее за помощь двум беглым черномагам… — Рэйм мне все рассказал. Ты приютила его и Реммао. — Да, — просто согласилась Нейт, широким движением расправляя на коленях неизменное платье цвета молодого тростника. — Почему? Вместо ответа ткачиха устремила долгий задумчивый взгляд в сторону, поверх своего плеча. Комната тут же наполнилась звуками, куда более громкими, чем кем-кем: звяканьем посуды, криками ослов и верблюдов, гомоном толпы… Вскоре воздух там, куда смотрела Нейт, начал густеть — пока перед взором Эвтиды наконец не возникли двое. — Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, — горячо обещает Нейт из виде́ния. Сзади в легкой колышущейся дымке проглядываются контуры торговых рядов. — Я лишь добросовестно исполнил заказ. Да и мать твою мое слово не убедило… — непривычно юный Реммао — а Эва узнала бывшего наставника, едва тот заговорил — по обыкновению сдержан. Но голос его звучит почти нежно. — Не твоя вина, что она встала на сторону этого шакала. И не моя. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь… Образ исчезает, словно пыль, которую сдуло внезапно налетевшим порывом ветра. На его месте вновь вырастают две фигуры, но на этот раз за их спинами возвышаются призрачные барханы пустыни да сыплет звездами ночь. Звуки рынка затихают, постепенно сменяясь легким шелестом песка. Лица, склоненные друг к другу так, как смыкают свои кроны две сикоморы , сразу выдают в них влюбленных. — Если покровительствуют людям стихии, то ты, Нейт, земля: твердая, колючая, для чужаков — сухая, но для родных — плодородный оазис. Молодой Реммао чуть отстраняется и мягко гладит возлюбленную по голове, пропуская шелк волос сквозь длинные смуглые пальцы. Та лишь тихо смеется, когда тяжелые пряди одна за другой каскадом сыплются обратно и щекочут ей плечи. А потом с очередным дуновением ветра волосы Нейт взмывают вокруг ее лица диковинной гривой — и мираж развеивается, чтобы тут же смениться следующим. И снова перед Эвой они: Реммао и Нейт. — Так значит, вы любили друг друга, — изумленно прошептала Эвтида: наставник, которого знала она, совсем не походил на чувственного мечтателя. — Исфет… Что же случилось? В новом виде́нии ткачихи нет: Реммао сопровождает Рэймсс. Снова ночь, пески, но взамен томительного предвкушения — липкое тревожное чувство, которое Эва ощущает как свое. Далеко позади остается мерцающее редкими огнями поселение. Что ж, такова участь большинства шезму: полжизни в бегах, приучая себя снова и снова отказываться от самого дорогого. — Я думал, что за свое ремесло буду расплачиваться ночными грезами, — горько бросает Реммао брату, — а расплатился одной-единственной мечтой… Эвтида перевела взгляд на Нейт: в ее глазах — непролитые слезы. — Почему я вижу твой сон? — нетерпеливо спросила девушка, но в ответ услышала лишь тишину, в которой не нашлось места ни звону кем-кема, ни шуму ветра, ни даже тихому треску масляной лампы. Ощущение полной неправильности происходящего нарастало. Будь Эва сколько угодно связана с Сетом, попасть в чужую голову на расстоянии мог только могущественный онейромант. Напуганная и измученная пытками Дия сумела однажды, но ни Эве, ни тем более простой ткачихе подобное не под силу. — Где ты на самом деле? Как далеко отсюда? — она спрашивала снова и снова, отчаянно пытаясь привлечь внимание Нейт. — Неужели это боги направили меня к тебе? Наконец женщина посмотрела на нее. — Мы с тобой так похожи, Нефтида. Обе — жертвы. Обе наречены в честь хранительниц покоя умерших и спящих... — Я — не жертва, — Эва замотала головой. — Сет меня уберег. — Ах да, Сет… — Нейт невесело улыбнулась: было в этой улыбке что-то знакомое, что-то совершенно несвойственное строгой, но доброй ткачихе. — Еще один защитник мертвых. А ведь смерть всегда следует за шезму по пятам… То же говорил ей наставник. А еще он учил ее, что во снах ничего не бывает случайным. Дрожа от нетерпения, Эва подскочила к своей собеседнице, опустилась перед ней на колени и бесцеремонно вцепилась руками в разделявший их ткацкий станок. — Смерть… Скажи мне, Нейт! Чей покой мы храним? Нейт молча указала ей взглядом на все еще трепещущие в воздухе образы прошлого. Они сменяли друг друга, словно рябь на воде: Реммао и Рэймсс, Реммао и жрец Гермопольского храма, Реммао и его ученики… — Почему в каждом воспоминании есть он, но ты есть не везде? — Быть может, потому, что это не мои воспоминания? «И как я сразу не догадалась?» Говорят, Ба не упокоенного должным образом человека может вечно блуждать по связанным с его жизнью местам. Что, если мертвые онейроманты навещают чужие сны? Что, если они создают эти сны, наполняя их дорогими себе людьми и памятными моментами? — Реммао?.. — Умница, девчонка. Губы «Нейт» растянулись в зловещей улыбке, и Эва, отпустив станок, в ужасе попятилась. Тут же, как по приказу, распахнулись хлипкие ставни: в дом ворвался внезапный холод, и пламя в лампе с шипением погасло, погружая комнату в бездонную темноту. Постепенно сквозь липкую дремоту стали возвращаться первые чувства: прикосновение воздуха к коже, неровный матрас под спиной... В нос ударил запах благовоний и смол — терпкий и умиротворяющий. Когда Эва снова открыла глаза, она все еще была в фивейском убежище Нейт. Ничего не изменилось: тот же полумрак, те же дрожащие блики на стенах. Только на этот раз рядом с ней лежало тело Реммао. Он был бледен до синевы и определенно мертв, но края рассекавшей его горло раны как будто стянулись. — Ну что, шезмочка? — Эвтида подняла взгляд и вздрогнула: на нее смотрело довольно ухмыляющееся лицо красноволосого бога. — Раз ты наконец отыскала эту заблудшую душу, попробуем воскресить твоего наставника?