***

      Мальчику по имени Невер семь лет. Он с трудом говорит и не умеет считать, несмотря на свой возраст. Он не помнит как выглядит небо и не знает что такое солнце. Зато Невер производит разбор/сбор автомата за пятнадцать секунд и имеет безупречные показатели в стрельбе из пистолета и расшифровке азбуки Морзе. Он ничем не отличается от других здешних детей: он также плачет, также мало ест, его также тренируют.       Он также умрёт. Точно также, как и остальная группа живущих с ним раньше детей: в агонии, с немыми криками на устах, со страхом, застывшим на дне глазных яблок; с выступающими от голода рёбрами, потрескавшимися от жажды губами и руками, тянущимися куда-то в отчаянной попытке что-то схватить. Но мальчик по имени Невер не умер. Просторная, но ужасно холодная комната с мигающими и гудящими лампами сменилась душной коморкой, каких были десятки, соединённые пыльным и грязным коридором. За стенами были слышны шепотки и вздохи, но других детей Невер не видел уже давно.       Мужчины в мятых и заляпанных халатах периодически приходили и забирали его куда-то. Там всегда было светло и пахло то сыростью, то непонятными химикатами. Вот и сейчас мальчика ведут в одно из таких мест. Когда железная дверь неохотно открывается, будто разевая пасть, Невер чувствует то, с чем смирился уже давно: его собственное тело ему не принадлежит. Чувство лишь возрастает, когда его заталкивают в комнату, из которой тянет смертью.       Человек — расходный материал. Ты — расходный материал. Смирись. Смирись и прими. Всех, кто не принял — уже нет. Тех, кто не согласен — уже нет. Тех, кто боролся — уже нет. Смирись. Смирись. СМИРИСЬ.       Затуманенное сознание не отзывается, когда ребенка привязывают к пропахшей болью кушетке. Невер чувствует её, чувствует её запах. Ему плохо. Он хочет уйти. Он хочет… Он не может хотеть. Перед взором появляется мужчина. Огромный ожог покрывает почти половину его лица. У него страшные глаза, вселяющие ужас. В руке возникает резкая боль — в вену вошла игла. Конечность дёргается — неприятно. Жидкость из шприца попадает в кровь, Невер пытается вырваться. Металлические крепления вонзаются в кожу; ремни натирают, оставляя зудящие следы. Взрослый раздраженно дергает за смоляные волосы, вырывая клок. Больно. Зрачки мальчика расширяются, вытесняя радужку и становясь похожими на те шарики, которые засыпают в его пистолет два дяденьки во время тренировки.       — Да не трясись ты так, мать твою, — рычит мужчина, а ребёнок и не чувствует, что его тело колотит как в припадке, которые как он видел случались у детей постарше, после которых их куда-то уносили, и те больше не появлялись в корпусе. Страшно. Невер дергает головой и чувствует, как натягивается ремень на шее, задевая застарелый шрам. Его оставил этот же человек, в этом же помещении, тем же ножом, который сейчас, игриво поблёскивая, лежит на столике в углу.       Тогда, когда всем детям вживляли чипы, они были ещё совсем маленькими: года четыре отроду. Первое, что всплывает в памяти — это нестерпимая боль, пробирающая до костей и заставляющая хвататься за горло в отчаянной попытке дышать. Тогда умерли шестеро: две девочки и четыре мальчика. У них не было имён. Они долго корчились на полу их блока и царапали своими крошечными пальчиками желтоватые окровавленные бинты, оставляя красные полосы на коже и пятна на металлической поверхности. Было страшно и ужасно больно. БОЛЬНО.       Скальпель рассёк тонкую кожу живота и вошёл глубже, вызывая судорогу в ногах. Мужчина сильнее прижимает их к койке и шипит, словно готов наброситься. Словно готов атаковать. Нельзя атаковать. Тех, кто пытался — уже нет. Нельзя. НЕЛЬЗЯ.        Остекленевший взгляд направлен в одну точку. Яркая лампа светит прямо в лицо, отвлекая на себя внимание и заставляя глаза ребёнка слезиться. В нижней части живота жжёт, как будто в неё залили целый чан расплавленного железа. Хотя нет, железо больнее. Невер знает, след на спине до сих пор иногда чешется.