Пролог: «Брошенный ребёнок»

      Мужчина поднял голову, воровски оглянувшись. Сегодня шумно, никто ничего не заметит. Он с облегчением выдохнул, поняв, что ни у кого не будет вопросов по поводу его заросшей шевелюры и красных от недосыпа глаз. Впрочем, он больше боялся стражников, чем торговцев. Стражники могут и помешать его плану, если этот паршивец примет милый облик. А торговцы? Им и дела нет. Он зашагал чуточку быстрее, держа в мешке нечто живое, что дрыгалось и очень даже не хотело там находится. От злости он повалил мешок на землю и со всей силы пнул его. Из мешка послышался визг, словно визжал раненый щенок. Будь его воля, он бросил бы этот мешок сразу же, посреди дороги, и ушёл бы. Телега проехала бы по мешку и дело с концом. Но... это было не дело.       Жалобный визг сменился плачем ребёнка, но и это не смягчило сердце мужчины, имеющего несчастье иметь с ним связь. Вскоре плач стал тише, а потом и вовсе утих. В кои-то веки мужчина был рад тому, что гаденыш сделал всё, что нужно.       Несмотря на злость он понимал, что это будет слишком подозрительно. Одинокий мужчина, с виду неадекватный, бросает мешок с ребёнком на растерзание диким собакам или руке. Конечно же это будет дико для них! Особенно сегодня. Так что он снова подхватил ненавистную ношу, ругаясь каждую секунду. Прохожие не думали о чем-то плохом при виде него, просто уставший мужчина в форме ремесленника тащит мешок. Правда, мешок заметно дрожал, словно живой. Может быть, он купил поросёнка для праздничного стола?       Вполне возможно.       Мужчина осторожно присел на край моста, смотря на то, как быстро течёт ледяная вода, едва покрытая тонким слоем льда. Мысль пришла. Через мгновение он воспрянул духом и, безумно ухмыльнувшись, столкнул мешок в поток воды и льда. Ему даже на мгновение стало весело, пока он не посмотрел на свои руки. В мозолистых ладонях чернела верёвка, судом сорвавшаяся с мешка. Если только не чудом, то волшебством она смогла сорваться. А это значило, что это ноша могла очень даже выжить. Такие твари от воды не тонут и гибнут. Несостоявшийся убийца громко разругался, не обращая внимания на взгляды прохожих, принявших его за ненормального. Ему было плевать. — Чтоб ты сдох, щенок!       Только плешивая собака потянулась следом за человеком, верная ему, ведь не может она выбирать себе путь.       Этим зимним вечером город был особенно оживлен по случаю местного праздника. По обычаю южной провинции, молодые семьи должны были отдать дань богам, дабы они наградили красотой и смирением дочерей, а сыновей удалью да силой. В храмах витал запах благовоний и фруктов, в то время как на городской площади толпились люди, скупая кушанья. Огни были ярко зажжены, освещая тёмную улицу, так что казалось, что сегодня яркий день. Все веселились и радовались вместе с детьми. Праздник Тысячи благодатей проходил более чем успешно.       А тех, кто хмурился, пытались задобрить сладостями. Все знали: кто не будет счастлив, того заберёт в своё логово прекрасная лисица, обласкает, и съест без раздумий сердце. Но особенно страшны чёрные лисицы, поскольку сила их идёт от демона, а он горазд на злые шутки.       Праздник, столь светлый и удивительный, не мог быть омрачен печалью для простого люда.       В тот день по оживленному городу ходила пожилая женщина. Ей было где-то за пятьдесят, но в её волосах едва виднелись седые нити, резкие черты лица были смягчены старостью и работой актрисой. Она с гордостью носила нарядное кимоно насыщенного красного цвета, украшенного изображениями цветов и птиц, и с такой же элегантностью улыбалась прохожим людям. В серых глазах таилась сладкая загадка. Всё, начиная от аккуратного пучка волос, собранных в красивую прическу, до самой ткани, изготовленной из дорогого шёлка, говорили о её статусе. Она была всё ещё прекрасной женщиной и именно поэтому прохожие почтительно кланялись ей, а торговцы предлагали свои лучшие товары. Она была гейшой высшего порядка, самой хозяйкой окиа . По статусу она находилась на уровне почётных служанок, но выше их.       По улице шептались, смотря с уважением на неё:       Кто же она? Неужели и вправду гейша? Ах, должно быть, так оно и есть. Везёт им, их воспитанницы в тепле и в уюте.       Немудрено, что люди, понявшие её статус, начинали ей завидовать. Госпожа Кинуё умела читать и писать, она поддерживала беседы с важными гостями, имея важных для статуса фаворитов. Как-то раз в молодости она даже станцевала перед самим дайме . И потому она принимала как должное, что к ней не могли обратиться как к простой служанке, но принимала свой статус она с покорностью, без цинизма. В то время как большинство из них родом из деревни, где об грамоте не слышали и не видели, пребывая днём и ночью в труду и в грязи.       Праздник на мгновение объединял людей, после чего они также расходились, не помня об этом.       Женщина шла по городу, легко пробегая глазами по ярким лавкам, ничего не покупая и не принимая из рук. Купленные кимоно для учениц она отослала сразу же, так что сейчас её мысли были заняты обычной прогулкой. Возможно, это была причуда на старости лет. Или же она слушала женскую интуицию. Она хотела найти ученицу для юной Сумико. В последнее время так не хватает юных девочек на роль будущей гейши. Как ни странно, в этой провинции люди предпочитали отдавать девочек в служанки какого-нибудь господина, чем в дом актрис. Кто-то из простого народа распространил байку, что их дочерей гейши заставляют торговать телом. И ведь остальные поверили. Так что...       Их восхищение её статусом скорее раздражала её, чем радовало. Она не терпела мерзких иллюзий по поводу дела всей своей жизни. Она шла, всё приближаясь к реке и к мосту, где, по некоторым легендам, встречаются влюбленные парочки и те, кому уготована судьба встретиться. Женщина мечтательно улыбнулась. В молодости она верила в такие сказки, а потом выросла из них, поскольку обязывала работа. Воспоминания сладко заныли в её сердце. Столько всего было. Она любила... но это была влюбленность, почти детская, да и всё тот же статус не позволил им быть вместе.       Госпожа Кинуё резко остановилась, проснувшись от воспоминаний молодости. Она услышала всхлип ребёнка. Что ещё более подозрительно, около того самого моста. Пойдя на неприятный звук, она дошла до дрожащей кучи, укрытой мешком из-под картошки. Женщина вопросительно подняла бровь, не понимая происходящего.       «И зачем кому-то?»       Она сдёрнула мешок с дрожащей кучи, громко ахнув от увиденного. Это был мальчик, лет приблизительно восьми, прекрасный с виду, возможно, не будь он в мужских лохмотьях, она приняла бы его за девочку, настолько у него были мягкие черты лица и тела, в которых не было той мальчишеской резкости. Чёрные волосы были мокрыми не только от воды, но от крови. По всему телу проходили глубокие царапины и ссадины, грозившие в будущем стать неприятными шрамами. Они кровоточили, портили изящное тело. Она могла бы уйти сейчас, ведь зачем ей какой-то мальчишка, но... её очаровали эти колдовские глаза.       Синие глаза смотрели с просьбой, украдкой, несколько робко, но с детским отчаянием. Ему некуда идти, его бросили как щенка. И она это видела. Госпожа Кинуë подняла его на руки, поражаясь его весу — он почти ничего не весил, на ощупь как пёрышко. К ней пришла мысль, ставшая в тот день роковой.       «Помнится мне, в театре кабуки играют в основном мужчины, женские роли в том числе. Да, искусство гейши исконно женское занятие, но... нам ли брезговать? К тому же он ещё не постиг своё нутро. Да, он мягкое тесто в моих руках».       Вслух женщина спросила, ласково прижав его к себе: — Как тебя зовут?       Ответом было неловкое бормотание. — Цин Лянь.