Часть 1

      — Тони, какого хрена ты делаешь?       С самого начала вечера Калеб чувствовал непривычную тревожность, которая по обыкновению отступала, стоило ему накатить в определенных количествах. Однако сейчас внимание Куинна слишком сильно цеплялось к любым громким звукам, будь то звон пустых стаканов или чей-то раскатистый хохот после очередного похабного анекдота. А когда же один из хелширцев настойчиво пытался с грохотом закрыть деревянные оконные ставни салуна, Стрелок попросту не мог не отреагировать на происходящее.       — Как что, босс? Сегодня же это… Канун дня всех святых! — попытался оправдаться Тони, со скрежетом защелкивая ставню, тем самым вызывая у Калеба оскал на лице. — Окна и двери нельзя открывать, а открытые лучше закрыть.       — Брехня это, — отозвался с соседнего столика Алан, сильно коверкая слова. Этот громила ирландского происхождения был самым крупным членом Хелиширской банды, и вместе с пугающим внешним видом, умным его назвать было сложно: большую часть жизни он провел на территории Америки, но так и не выучил английский в должной мере, а потому хорошим собеседником он был только для коренных ирландцев. — Сказка глупая. Для детей. Мать рассказывала такое.       — Согласен. Если духи и всякая мифическая дрянь взаправду существует, то чертов лепрекон насыпал мне монет в кошелек, чтобы я оплатил выпивку! — рассмеялся Буч, выкладывая перед своим оппонентом веер из карт на стол, попутно зажимая между зубов едва зажжённую сигару. — Стрит, говнюк! Я победил.       На какое-то время салун наполнился разочарованными стонами и, наоборот, радостными возгласами, пока Буч праздновал свою победу, а Алан негодовал от проигрыша. После сказанных Тони слов Калебу стало еще более неспокойно на душе, хотя он пытался убедить себя в том, что понятия не имеет, почему эти чувства одолели его так внезапно. Он подобрал со стойки свой стакан с виски и слишком уж тяжелым шагом, прихрамывая без ортеза, подошел к пареньку ближе, кивнув тому на закрытые окна.       — Что еще нужно сделать в этот день?       — По преданиям это единственный день в году, когда духи умерших могут вернуться на землю, — отозвался Тони, вместе со Стрелком переходя к следующему окну. — Обычно в этот день можно и нужно пить алкоголь и играть в азартные игры.       — Ну, с этим мы и так каждый день справляемся, — выкрикнув из-за стойки, перебил его бармен, разливающий новую порцию «Голд Крика» по стаканам.       — А из запретов… Нельзя оборачиваться, даже если слышишь свое имя. Это могут быть мертвецы, которые зовут тебя, чтобы забрать с собой.       — Да брось, Калеб, и ты туда же? — покачав головой, разочарованно выдал Буч, виртуозно перемешивая карты одной рукой, а другой вновь и вновь заливая в себя виски. Он с недовольством проследил за тем, как Тони и Куинн баррикадировали пендельтюр пустыми коробками. — Ты действительно веришь во все это?       — Я бы отнесся к этому серьезнее, парни, — отозвался Джим. Ловко перехватив стаканы с налитым виски пальцами за самые края, он обновил играющим выпивку и нахмурился, словно о чем-то задумался, застыв в одной позе. — Я слышал, что босс своими глазами видел банши.       — Чушь собачья! — гаркнул Буч, ударив кулаком по столу так, что несколько игральных фишек скатились на пол. — Я не поверю в это, пока не услышу всю историю «от» и «до».       Калеб, услышав подобное из уст бармена, только благодаря заторможенности из-за выпитого алкоголя и больной ноги не преодолел расстояние между ними для того, чтобы хорошенько врезать по наглому лицу. Он не понимал, почему эти слова вызвали у него именно такую реакцию, и сжал пальцы в кулак, чувствуя, как по спине пробежал холодок. И это явно было не дуновение ветра — окна были закрыты.       Не говоря ни слова, Куинн залпом допил свой виски, чтобы защититься от смятенности в собственной душе, занял свободный стул за заставленный стаканами и игральными картами столом, и погрузился в воспоминания. ***       Во рту сухо, будто в пустыне, а ноги, заплетаясь, отказываются идти вперед.       Когда Калеба бьют под коленом, он беззвучно вскрикивает — беззвучно лишь потому, что сил кричать уже нет, — и падает на песок, не шевелясь… Пока две пары чужих рук не поднимают его и не заставляют продолжить путь, будто он не более чем животное, которое ведут на убой. Куинн всегда был из тех, кто сопротивлялся бы до последнего, но его морили голодом и жаждой долгие дни, недели… Месяцы? Стрелок попросту сбился со счета, пытаясь понять, сколько длилась эта пытка.       И теперь она, наконец, подошла к концу.       В какой-то момент Калеб пытается поднять голову вверх, но взгляд не фокусируется ни на одном из окружающих предметов, и он снова едва не падает под ругательства буквально тащащих его по песку мужчин. Ирландец видит перед собой расплывающуюся в глазах лестницу, но, поднимая на первую ступеньку стопу, не может удержаться и заваливается назад.       Куинн не чувствует, как мужчины хватают его подмышками и тащат вверх, ставя прямиком на эшафот. Чувствует только очередной удар по ногам и падает на колени — Калеб стискивает зубы от боли, но не кричит. Он знает — это сделано только на потеху пришедшей публике.       Когда на шею Куинна накидывают петлю, а палач хватает его за слипшиеся черные волосы, чтобы запрокинуть голову назад, ирландец ощущает, как внутри него клокочет злость, нарастающая с каждым радостным возгласом толпы. Для них Калеб не более чем развлечение, которое умело демонстрируют перед тем, чтобы перейти к действиям — вот он, тот самый говнюк, убивший Генри Бейшора. Смотрите, каков он — разбитый, грязный и тощий, как дворовой пес. Хотя нет, дворовых псов и то кормили лучше, чем Куинна в последние месяцы… Из-под рваной до груди рубашки было хорошо видно его выпирающие ребра.       Калебу кажется, будто проходит вечность, пока палач выкрикивает вынесенный без суда приговор, пока он, даже не дыша, затуманенным взглядом осматривает толпу, но видит лишь нечеткие силуэты, чьи-то смазанные лица, пока глаза, словно сами по себе не замечают знакомые черты. Длинные темные волосы, острые скулы, прекрасные голубые глаза, которые часто одаривали его своим радостным блеском когда-то в другой жизни.       «Мама?»       Стрелок хочет закричать, позвать ее к себе, но в это мгновение петля, ранее висевшая на его груди, затягивается в тугой узел на шее, и он распахивает глаза, прежде чем земля уходит у него из-под ног. Ликующие возгласы толпы отходят на второй план, когда ирландец слышит пронзительный женский крик, после — печальный громкий плач. Задыхаясь, из последних сил Калеб отчаянно хватается пальцами за веревку на шее, пока глаза в страхе бегают по толпе, словно ища того, кто может спасти его от предсмертной агонии.       А затем веревка обрывается, оставляя Калеба лежать навзничь на пыльной земле.       Какое-то время он пытался выровнять дыхание и кашлял, оставляя на песке следы собственной крови, не в силах пошевелиться. Изможденный мозг Куинна даже послал ему мысль о том, что тот умер, однако ноющая боль от неудачного приземления возвращала Стрелка в сознание раз за разом, пока тот не увидел ту самую фигуру из толпы зевак, возвышающуюся над ним.       Теперь, когда она была так близко, Калеб мог рассмотреть ее лучше: на женщине было длинное белое платье, колышущееся от любого его движения так, будто на улице был самый настоящий ураган; некогда голубые глаза превратились в полностью белые; кожа лица была точно натянута на кости, как у мертвеца.       И даже сейчас Калеб видел в ней самую прекрасную женщину, что встречалась ему за всю жизнь.       — Бриджит?.. — едва слышно прошептал Куинн, протягивая к подолу платья едва шевелящуюся руку.       Незнакомка наклонилась ниже, позволяя Стрелку разглядеть растекшийся от плача макияж по щекам.       — Ní am fós*, — ответила ему женщина, коснувшись пальцами лба, тем самым погружая Калеба в долгий сон, пока его почти бездыханное тело не оттащат обратно в тюремную камеру. ***       — Бред полнейший, — фыркнул Буч, отсекая любую возможность для предъявления весомых аргументов. Он сделал вид, будто рассказ Куинна утомил его, и отвернулся, приканчивая виски в своем стакане, закидывая ногу на ногу.       — Не думаю, что это бред, но нужно учитывать физическое и психическое состояние Калеба на тот момент. Его мучили месяцами, повесили… — задумчиво проговорил Джим. Стрелок видел, как на его лице отражался весь мыслительный процесс, происходящий у того в голове. — Он чуть не умер. Могу лишь предположить, что при смерти боссу мог почудиться хоть сам дьявол. А тут было просто знакомое лицо в виде матери. И то, что его повели на казнь именно вечером тридцать первого октября — простое совпадение.       Закончив свою историю, Калеб выдохнул, словно с его плеч упал тяжелый груз, который он нес долгие годы. Хотя, вполне возможно, так и было — ему всю оставшуюся жизнь было интересно, что именно он видел: предсмертную игру разума? Настоящего духа? Галлюцинацию? Куинн глотнул еще алкоголя, чтобы запить свои мысли, но вопросы никуда не уходили и возвращались с новой силой, терзая разум Стрелка.       — Вполне возможно, мне это и впрямь показалось, — подытожил Калеб. Ему потребовалось некоторое время, чтобы встать из-за стола — без ортеза ирландец был крайне ограничен в движениях, поскольку любое неверное вызывало у него волну пульсирующей боли. Хромая, он заставил себя пройти к выходу из салуна, и сдвинуть мешающие коробки.       — Куда вы, Куинн? — забеспокоился Тони и уже сделал несколько шагов навстречу Калебу, надеясь остановить его.       — Не беспокойся, парень, вечер — самое идеальное время для перекура. Далеко уходить не буду.       Не дожидаясь ответа — как и всегда, — Стрелок выбрался наружу, вытаскивая из внутреннего кармана плаща сигару, небрежно закуривая ее о висящую рядом лампу. На улице было уже темно: за разговорами ночь подкралась незаметно, а холодный ветер уже трепал длинные седые волосы Калеба по плечам. Первая затяжка далась ему тяжело, а вот вторая и третья успокоили его тревожные мысли.       Ровно до того момента, пока Куинн не услышал женский голос позади себя, зовущий его.       Он прекрасно помнил предостережение Тони — не оглядываться назад, даже если тебя называют по имени, но любопытство преодолело здравый смысл, и в следующую секунду Калеб стоял лицом к лицу с женщиной, которую когда-то привык называть матерью. Теперь, когда Куинн находился в здравом уме, он точно узнал в этом призраке Бриджит, пускай она и не совсем была похожа на нее: на лице и костлявых тонких руках отчетливо читался налет смерти.       Калеб захотел взять ее за руку, но его ладонь прошла насквозь через ее собственную. А вот она пальцами коснулась сына так, как и много лет назад: обхватив уставшее лицо, скользнув в заботливом жесте по седым локонам.       Стрелок услышал ее голос в своей голове, когда одним движением Бриджит прикрыла ему глаза и исчезла в ночной тьме, будто ее никогда и не существовало.       «Еще не время, мой мальчик».