-

Работа начальника отдела психологов на Предприятии 3826 совсем не так проста, как разносят злые языки. Конечно, всегда находится время, благостно вытянув ноги под столом, попить чаю из громадного «рабочего» термоса, расписанного маками, и почитать свежую монографию, пришедшую регулярной посылкой из Москвы, но перерыв тем и слаще, что происходит посреди завалов бесконечной работы. Да, за машинистку – робот-лаборант, но лечебную и экспертную работу никакой «Вовчик» за тебя не сделает. Так и пьешь чай из широкой крышки от термоса, молча и отрешенно глядя на стопку документов по левую сторону большого стола: авось как-нибудь сама себя решит да волшебным образом переместится в кучу справа – выполненную работу. Софья предпочитала нагрузить правую кучу побольше, чтобы потом, когда отдашь команду лаборанту разнести бумаги по адресатам или в архив, сразу дышалось легче от ощущения освободившегося пространства. Так что явление в ее кабинете дежурной медсестры из «санатория» – ласкового прозвища психиатрического изолятора – порадовать не могло. Обычно это значит появление нового пациента, а с ним – новую гору бумаг, совместные осмотры, назначения… И новые поводы раздражаться. Как бы Софье Львовне ни хотелось заниматься лечением самостоятельно, приходилось делегировать большинство пациентов подчиненным. В обмен на это она раз в месяц-другой получала ехидные письма из больницы, от Домова: мол, «опять ваши овощи, товарищ Выготская, своих овощей инсулином до реанимации довели». И бороться с этим было куда сложнее, чем с нескончаемым документооборотом: как ни объясняй, что шкафчики и сейфы в изоляторе забиты новейшими медикаментами по запросам на синтез из «Менделеева», едва ли не половина коллег вяло, но упрямо отбрехивалась: «инсулинотерапию никто из протоколов не выводил». Порой от этого однообразного нытья хотелось не то побиться головой об стол, не то самостоятельно пролечить коллег от навязчивых убеждений… – Софья Львовна, у нас посетитель в изолятор, – огорошила дежурная, медсестричка Таня Жилина, уже начавшую подниматься со стула Выготскую. – Что-о? Кто? – недоверчиво переспросила она. – Профессор Захаров, к своим подопытным хочет. – Профессор Заха-аров, – протянула недобро Софья. – Основной поставщик дурачков в мой тихий санаторий. Сейчас подойду. Несмотря на мирную семейную жизнь, на работе между ними то и дело возникали трения. Не личные, но по поводу прироста пациентов у психиатров после опытов с Лимбо. Софья ругалась не всерьез, но поворчать момента не упускала, за что постоянно получала ответные подколки. Впрочем, это добавляло ежедневной рутине капельку разнообразия, а пациенты иногда своими бредовыми фабулами да логическими вывертами веселили и того больше. Психиатрический изолятор находился на одном из нижних уровней «Павлова» и отличался тем, что в его крыле никогда не гасили свет. А за «вредность» здешним сотрудникам доплачивали едва ли не больше, чем в горячих полимерных цехах. Был и минус: то и дело – а точнее, по итогам чуть ли не каждого квартала – в отдел психологов Предприятия приходило предписание, завизированное директором Сеченовым: «обосновать необходимость дальнейшего содержания психиатрических палат закрытого типа». Палат, из которых чаще уезжали домой, чем возвращались к труду и обороне на Предприятии 3826. Очевидно, Дмитрий Сергеевич терпеть не мог увольнять сотрудников – пусть даже увольнение было чистой формальностью, подтверждением комиссионного списания человека с секретного режимного объекта по состоянию здоровья. Почему-то к вотчине Домова таких претензий не было или почти не было. Вероятно, проблема в том, что психические проблемы (кроме самых опасных), в отличие от травм на производстве и телесных болезней, невозможно увидеть невооруженным глазом. С недавних пор у Софьи была возможность в любой момент заглянуть в соседнюю квартиру и спросить, за что такое внимание именно к ее отделу. С другой стороны, знать точный ответ она не хотела. Да и не факт, что сам Сеченов смог бы его сформулировать. – Вы опоздали, Харитон Радеонович, обход был два часа назад, – усмехнулась Софья, завидев его ожидающим на скамеечке у «проходной». В кармане халата она привычно нашарила складной ключ с квадратным сечением – из-за отдаленного сходства с инструментом проводника поезда некоторые называли сотрудников изолятора «железнодорожниками». Такой ключ служил одновременно еще и как ручка двери: во избежание попыток пациентов самовольно покинуть изолятор все ручки были сняты. – Как жаль. И не сделаете для меня исключение? – Сделаю, конечно, – Софья привычным жестом, не глядя, вставила ключ и немного повернула вниз. Язычок щелкнул, и тяжелая дверь приветливо открылась. – А что случилось, зачем в гости пожаловали, м? – Хочу задать пару вопросов вашим новым пациентам. – Они что-то натворили в лабораториях до госпитализации? Так они были невменяемые, не обижай их, ладно? – У меня и здоровые каждую неделю творят чепуху, – неожиданно вздохнул Харитон, и Софья в ответ покивала, внутренне полностью солидарная. – Но не в этом дело. Я не всё успел узнать про их опыт в Лимбо. Просто кое о чем расспрошу. Они миновали врачебный коридорчик с кабинетами, а за ними – вторую точно такую же дверь без ручки. Из длинного плиточного коридора пахнуло хлоркой. Пациент в полосатой пижаме, шествующий по стенке в сторону туалета, остановился и громко поприветствовал Выготскую: – Доктор, здравствуйте! Как ваши дела? – Нормально, а как у вас? – Ой, доктор, а почти не спал! Швабрин всю палату доконал! – охотно наябедничал тот. Софья всмотрелась в заспанное лицо перед собой и вспомнила: Юрий Бобров, из «Вавилова». Острый приступ шизофрении: на фоне непреднамеренного отравления каким-то из новейших полимеров бегал по отделу, отбивался стулом от коллег, «искал автобусную остановку, такую, с волнами, чтобы на Марс уехать, а оттуда – в Андромеду, там посевы пшеницы сохнут, срочно поливать надо». На лечении вторую неделю и, похоже, идет на поправку. Радость для директора: этот почти наверняка вернется на работу. – Костер ему всё под койками мерещился, да не простой, а золотой! Всю ночь матрасы ворочал, гад! Уж сделайте с ним что-нибудь, а? Так спать от ваших таблеточек хочется, сил нет, а не дают! – Сделаю, сделаю. Отдыхайте, поправляйтесь. – Швабрин, да, – кивнул Захаров, когда Бобров скрылся из виду. – Швабрин и Свирин, это как раз мои, из опытной группы. – Девочки, Швабрин спит еще? – Софья привычно свернула на сестринский пост. – Это тот, у которого ночью койка горела? Ага, Львовна, десять минут назад еще спал, димедрол хорошо его взял. – Извини, – она обернулась. – Пока весь димедрол не выйдет, их пушкой не разбудишь. Остается только Свирин. – И на том спасибо, к Швабрину позже зайду. Палата? – Седьмая. У окошка. Софья позволила Харитону оторваться от нее, а сама неторопливо дошла до уголка отдыха пациентов: диван и пара стульев около стеллажа с книгами, – взяла там самый легкий стул и аккуратно поставила у входа в палату. Села и прислушалась. Двери палат в психиатрии не запирались, а в наблюдательной палате и верхний свет никогда не гасили. Любые медработники «сверху», из окружной больницы, попадая сюда по работе, явно чувствовали себя неуютно и даже незащищенно. Многие сводили плечи, часто оглядывались, особенно – на дверь в отделение, точно боялись, что не смогут вовремя уйти. Вопрос привычки. Софье, напротив, после долгих смен в здешней закрытой зоне казалось, что палаты окружной больницы возмутительно никем не запираются и даже не охраняются: расходитесь куда хотите. – А! Уходи! – приглушенно крикнули из палаты. Софья насторожилась, но пока только прислушалась: «свежие» психозы легко раздражаются по любому поводу, пока не накопится эффект от лекарств. – Олег Дементьевич, я пришел с миром, так сказать. Просто на пару слов. Как ваше самочувствие? В ответ промолчали. Софья, со всем накопленным опытом, буквально кожей ощущала загнанно-подозрительный взгляд исподлобья, которым Свирин наверняка смотрел на профессора Захарова. – Вас что-то беспокоит? Опять тишина. Софья вздохнула, не в силах терпеть, и зашла в палату. Свирин сидел в углу койки, обняв колени руками, и злобно смотрел на Захарова. Остальные трое пациентов особого интереса к происходящему не проявляли: один спал спиной к окну, не обращая внимания даже на крики, другой читал какую-то книгу. Третий перебирал пустые пальцы рук, как будто это было самое увлекательное занятие на свете. – Олег, не смотри на него. На меня смотри. Олег, что случилось? Что он сделал? – терпеливо спросила Софья. Эту часть расспроса она любила. Далеко не всегда удается воспринимать услышанное серьезно, а изредка и вовсе тянет на смех, но вникать в чужие хитросплетения разума по старинке, без Лимбо, – тоже интересный опыт. Умение спокойно принять, что в голове человека перед тобой всё сказанное не менее реально, чем твоя собственная реальность, – одна из причин, по которым от изолятора вечно шарахались врачи всех прочих специальностей, иногда доверительно спрашивая: «Как вы с ними работаете?». – Я вам уже говорил. – Олег насупился и стал теребить полосатую пижамную штанину. – При нем не буду. – Выйди, пожалуйста, – она бросила взгляд на Харитона. Одними губами добавила: – За дверью стул. Харитон ничем не подал виду, что понял, но послушно вышел. – Это не настоящий профессор Захаров. Я знаю, тот обычный. Этот на самом деле черный. Злой! Он всё испортил. Не пускайте его сюда больше, доктор, а то нам всем плохо будет. – Хорошо, не буду. А что он испортил? – Ну… Всё! Я видел. Я там был. Вчера. Там все умерли. Нет, они были сразу в двух местах. Там всё случилось и не случилось вместе. Вот… я видел и то, и то. Спросите Лебедева, он всё знает! Он объяснит. – А я настоящая? – с легким интересом спросила Софья. – Не знаю. А вы настоящая? Она улыбнулась на секунду: – Думаю, да. А что еще вчера случилось? Ты говорил, что слышал знакомые голоса. – Да. – А сейчас слышишь? – Доктор, я же не шизофреник какой-то! Они там были! – вспылил Олег. – Хорошо. Я и не говорю, просто пытаюсь разобраться… Они были у тебя в голове или шли из другого места? – И в голове, и рядом тоже были… И еще из полимерной перчатки, – подумав, добавил Свирин. – Та, в перчатке, была самая раздражающая. Как моя жена, которой я цветы на день рождения подарить забыл. То орет, то извиняется! Я от нее чуть с ума не сошел! – А это не твоя жена была? – Нет, и хорошо! – возмущенно открестился он. – А чья? – Какого-то Сергея Нечаева. Только она еще раньше умерла. Или не умерла… Она сама не знает, где уж мне разобраться? – Понятно. А что там произошло? Может, за тобой кто-нибудь следил, хотел сделать тебе что-то плохое? – Он! Он за всеми следил! – параноидальный взгляд метнулся в сторону двери, а голос упал до свистящего шепота: – Доктор, спрячьте меня куда-нибудь, пожалуйста… Я его боюсь. – Хорошо. Отдыхайте. Я вас потом переведу в другое место, хорошо? Договорились? – Доктор, подождите! Он же вам про шкаф не рассказал! – отозвался вдруг тот из соседей, который перебирал свои пальцы. – Какой шкаф? – Красный! Ремонтный! Эта… Элеанора. У нее там была любовь с огромным желтым чемоданом. Представляете? – он щелкнул пальцами и хихикнул. – Всю ночь с этим чемоданом во сне болтал. А может, он и не спал. – Что-о? – Ты чего рассказываешь! – вскинулся Свирин. – Это же тайна! Этот черный услышит, и всем хана! Дурак! Вот ты точно псих! Вот я тебя! Он схватил с кровати подушку, неуклюже сполз с койки и, покачиваясь, занес подушку над соседом. Тот ткнул его пальцем в живот на уровне пупка и почти на четвереньках, пригибаясь, выбежал из палаты в коридор. Свирин попытался его догнать, но по пути споткнулся и плюхнулся лицом в удачно выпавшую из рук подушку. – Убью-ю-ю, – приглушенно, но уже без злости донеслось из нее. – Девочки! – Софья повысила голос, чтобы услышали на посту. – В седьмую зайдите! Тут тоже димедрол! Выйдя из палаты, она кивнула спешащей навстречу медсестре, без слов поманила за собой Харитона и зачастила к выходу из отделения. Выйдя и заперев дверь, она зашлась сдавленным смехом себе в ладонь, то и дело косясь на Захарова. – Вот что Лимбо с людьми делает, – задумчиво промолвил он. – Раньше ты был белым, – пропищала Софья пришедшее на ум неизвестно откуда и, переводя дух, провела рукой по лбу, чтобы смахнуть упавшие пряди. – О-о-ой. Надеюсь, вопросы, почему я не хочу в твои веселые лунатические группы, отпали? – Это крайне редкие случаи. Тут что-то пошло не так. Нужно выяснить, что именно. – Нет, дорогой, я тебе его на сканирование головы пока не отдам. Во-первых, он тебя боится, во-вторых, он склонен к агрессии и побегам. Швабрин хоть просто койку тушить пытался… или чем он там занимался… а этот чуть в эпилептический статус не впал, когда «Вовчика» с грузом из «Менделеева» увидел, клянусь… У него ртом пена пошла и еще обмочился. Хотя, может, от испуга. И сейчас вот. Рано, рано еще. – Сочувствую. Когда сможешь отдать? – Хм-м-м… Ну, если мои любимые коллеги не влезут в мою схему с аминазином, то через недельку. Но сразу говорю, они потом плохо помнят, что было на высоте эпизода, если помнят вообще. Разве что, могу в помощь посоветовать Джулейнову, она гипнозом занимается, может, выудит что. Это правда так важно? – Смотри сама. Откуда он знает имя Нечаева и его жену? Он случайно потянул за какую-то нитку вариативности там, в Лимбо. Это не просто бред, но его разум плохо перенес увиденное. Мне нужны все подробности его видений. – В смысле, вам с Лебедевым и Сеченовым, да? Я потом свои дневники откопирую, почитаешь, – отмахнулась Софья. – Мало ли, где и когда услышал. Психика – то еще замысловатое плетение из чего угодно, что попадет под руку. Те же сны, например. Помнишь мои? Всё прошло, кстати. Давай так: если у кого-то из новеньких в ближайший месяц будет схожая фабула, сочтем это за повторяющиеся сны, только коллективные. Тогда и посмотрим. А пока не о чем волноваться. – Я… Ладно. Оставлю его тебе. Может, ты и права. Пока что. Но у меня есть условие. – М? – Не вздумай говорить никому, особенно Диме или Леше Лебедеву, как он меня назвал. Мало мне прозвищ в Диминой «Груше», не хочу еще одно.