Часть 1

/I stay up all night, tell myself I'm alright, baby, you're just harder to see than most, I put the record on, wait 'til I hear our song, every night, I'm dancing with your ghost // (Я не сплю всю ночь, убеждая себя, что со мной всё в порядке. Милая, тебя труднее всего разглядеть. Я включаю пластинку, жду, когда заиграет наша песня,  Каждую ночь я танцую с твоим призраком.) — Томиока-сан ужасно скучный, — говорит Шинобу, озвучивая первое впечатление о своём напарнике. Её руки умело счищают запекшуюся кровь на катане, и Гию невольно радуется тому, что это не её кровь. Шинобу Кочо — самый слабый из всех столпов. Томиока Гию, глядя на эту миниатюрную девушку с хрупкими, вот-вот готовыми сломаться, руками, которые, как оказалось, достаточно ловко управляются с оружием. Шинобу Кочо не может обезглавить демона. Шинобу Кочо может пытать демона — медленно и мучительно, заставляя биться в агонии, сопровождая столь аморальный способ убийства едкими фразочками, брошенными то ли ненароком, то ли специально. Томиока Гию не придавал значения тому, как именно убивать демонов. Ему нужно было это делать — он делал. Давно, правда, утерял ту самую ниточку, которая приводила его к смыслу, к ответу на вопрос «зачем?». Только вот нить оборвалась со смертью Сабито. И обратно возвращаться к нему не собиралась. Томиока Гию просто существовал в этом бренном мире, где никого из близких не осталось, где даже мести не было места в его сердце, где вместо чувств осталась бредовая безэмоциональность. И как же тяжело ему было столкнуться с Шинобу Кочо, своей полной противоположностью! С Шинобу Кочо, которая постоянно смеялась и улыбалась, с Шинобу Кочо, которая была так непозволительно добра ко всем! И даже некоторых демонов она щадила — Томиока не понимал, по какому принципу она их отбирает. — Потерпи совсем немного, этот яд разорвет твою жалкую плоть на куски, но быстро. Ты даже не почувствуешь это. Я вовсе не хочу заставлять тебя страдать. Тебе страшно? «Тебе страшно?» — отдается немым вопросом в голове Томиоки. Демоны после таких речей и правда долго не протягивали, но Шинобу словно нравилось видеть эту безнадежность и безысходность в их напуганных глазах. Некоторые умирали мучительно и медленно. Для Томиоки, который незаметно для самого себя пристрастился наблюдать за Шинобу Кочо, было ясно, что несколькими секундами демон не отделается после подобных слов: — Я буду мучить тебя столько, стольких людей ты убил. Лучше скажи мне это сразу. Иначе придется ждать, пока яд не закончится — а его очень много, и он сильнодействующий. У тебя ещё будет время обдумать свои ошибки. Иными словами, Шинобу Кочо была той ещё карательницей демонов, мучившей их столько, сколько они заслужили. Она представала перед ними мессией, богиней, спустившейся с небес на землю, своим ангельским ликом показывала, что не причинит зла — а стоило довериться, так убивала — безжалостно и хладнокровно. Шинобу Кочо не нарушала никакие правила такими действиями. Но почему-то на душе Томиоки было неспокойно. Ему иной раз было страшно находиться рядом с ней. Люди, которые постоянно улыбались, внушали ему страх быть обманутым, страх повестись на эту бескорыстность и фальшивую заботу, а потом оказаться съеденным. Растоптанным. Раздавленым. Прямо как эти жалкие демоны. Гию отсекал им головы быстро, не задаваясь глупыми вопросами, как Шинобу. Какая разница, сколько человек съел этот демон, если в конечном итоге он должен будет быть убит? — Нельзя ли вести себя более по-человечески? — спросил столп воды один раз. — Разве мои действия настолько аморальны? Шинобу Кочо изогнула тонкие губы в полуухмылке. На бледное лицо красиво падали солнечные лучи, и Гию невольно подумал о том, что видит перед собой Ангела. И начал понимать, почему демоны так легко попадались в эти сети, которые умело расставляла Шинобу Кочо — они неосознанно тянулись к свету, когда она, жестоко обманывая их, оказывалась Тьмой во всеобщем представлении. И только Томиока Гию знал, что кроется за этой кукольной внешностью, фарфоровой кожей и кротким взглядом — невыносимая жажда убийства, подпитываемая местью.  — Кочо-сан ужасно пугающая. В ответ Шинобу лишь смеётся и, зажмуривая глаза, делает неопределенный жест пальцами рук, скрещивая их друг с другом. Гию завороженно смотрит на эти тонкие, длинные пальцы, не стëртые в кровь из-за длительных тренировок и постоянной необходимости держать катану. Шинобу Кочо ничто не могло испортить, и никакая грязь — запачкать. Такое мнение сложилось у них друг о друге в самом начале.  — Томиока-сан, давайте сходим в город? Гию удивленно на нее смотрит — они возвращаются с очередной успешной миссии, даже солнце еще не встало. Лунный свет приятно отливается на Шинобу, как солнечные лучи, только холоднее, более отталкивающе. Но ей вечная мерзлота и скованность Луны к лицу куда больше тепла и света. — Зачем? — настораживается он, стараясь не выдать удивление в своем обычно таком спокойном и уравновешенном голосе. Шинобу для него не компания. Даже не друг. Только напарница, боевой товарищ — и это единственное, что он может сказать о ней. Не больше. Не меньше. Она была так дружна с остальными Столпами, с той же Мицури-сан, к примеру. Но попросила именно его.  — Не обольщайтесь, Томиока-сан, просто я не хочу идти одна, а Канроджи-тян занята завтра, — Кочо улыбается ему как-то особенно нежно, не так, как при убийстве демонов. И её легкий, непринужденный тон все сильнее вводит Гию в заблуждение, — я же знаю, что вы почти всегда свободны. Томиока даже не решается спросить, откуда она это знает. Его дни протекали однообразно — миссия, дом, отдых, тренировки. Вся жизнь напоминала ему замкнутый круг, и бороться с ним у Столпа не было никаких сил. Он жил, потому что ещё не умер, и поэтому особой цели существования ещё не нашлось. — Хорошо, — против своей воли говорит Гию и уже через секунду спрашивает себя «что ты натворил? Неужели сложно было обдумать всё?» — Вот и славно, — хихикает Шинобу и отдаляется, небольшими шагами идя до корочке снега в сторону своего поместья. Зима в этом году выдалась снежная и на редкость холодная. Томиока давно таких зим не видел — раньше его спокойно согревала форма истребителя, а сейчас одним хаори были не отделаться. Для этого они с Шинобу и шли в город — потому что ей срочно надо было что-то купить, и он догадывался, что именно. Стояло двадцать четвертое февраля, и Томиока Гию думал, что до весны совсем-совсем немного, но погода пока что оставляла желать лучшего. Он, наверное, любил зиму, когда не было жарко и не появлялось желания уснуть на полгода. Шинобу тоже любила зиму. В плане эстетики. Снежинки падали на её руки в перчатках, таяли, едва успев их коснуться, холодный ветер трепал распущенные волосы, оказывается, достающие до плеч; небольшой вес позволял плавно и степенно вышагивать по тонкой корочке льда, усмехаясь над проваливающимися в сугроб товарищами и маскируя рвущийся наружу смех за кашлем. Гию не помнил, когда был в городе последний раз — но находиться в нем не одному ему нравилось точно впервые. Шинобу быстро вышагивала впереди, вела его какими-то путями, что Томиока не успевал следить за дорогой. Кочо прекрасно ориентировалась здесь. Так зачем нужен он, всегда лишний на празднике жизни? — Зачем мы сюда пришли? — впервые не скрывает возмущения в голосе Томиока, когда Шинобу, хихикая, приводит его в кафе. Неяркий свет ненавязчиво распространяется по всему заведению, повсюду слышны разговоры людей, обычных людей, которых заботят только насущные проблемы, но никак не истребление демонов. Тихая музыка исходит от одного угла — скорее всего, играют на скрипке. И Томиоке впервые так приятно и уютно, что он забывает обо всем на свете, когда рука Шинобу упрямо тянет его за крохотный столик. «Надо запомнить дорогу», — думает он, наслаждаясь этой дружелюбной атмосферой. — Понимаете, скучно же одной всё делать. А Канроджи-тян занята, как я уже сказала. Никто, кроме нее, не может меня понять, — отвечает Шинобу, делая глоток своего напитка. Гию даже не знает, алкоголь это или нет — скорее да, потому что её бледные щеки как некстати краснеют, а в голосе пропадает та сдержанность и скованность, — Вы — единственный из всех Столпов, кто не будет донимать меня лишними расспросами. Ваше общество очень приятно мне, Томиока-сан. Гию забывает, как дышать. А потом неожиданно вспоминает, что это, вероятно, напиток так подействовал на Шинобу — об этом говорит её жуткая улыбка на все еще бледном лице. Музыка неожиданно прерывается, но никто, кроме него, видимо, не обращает на это внимание. От лампочки исходит тусклый свет, словно заливая собой одну только Шинобу. И она ещё сильнее похожа на Ангела. — А мне твоё — нет, — он теряется и чувствует себя некомфортно. Те уютные ощущения, что были у него, когда он только зашёл в кафе, мгновенно испарились. — Вы врёте мне, Томиока-сан, — подпирая голову рукой, Кочо смотрит прямо ему в глаза своим выразительным взглядом, — конечно же, Вы мне врёте! Вы не можете быть честным даже самим с собой. Поэтому люди Вас не любят… Несказанное «Томиока-сан» неприятно оседает на периферии сознания. Гию морщится — почему этой девушке так легко удается его прощупать? Он считал, что достаточно хорошо маскируется, но нет, в жизни должна была появиться та самая Шинобу Кочо, безупречная целительница, понимающая всех, кого можно и кого нельзя. — Вы врёте, — повторяет Столп Насекомого, словно зачарованная, положив обе ладони на деревянный столик и в упор глядя на Томиоку, а после — решительно прислоняясь своими губами к его губам, втягивая напарника в страстный поцелуй. Гию вновь винит себя за то, что пошёл с ней, но не отстраняется. Ему это (не) нравится. — Кочо, пойдем домой, — хмурится он, когда она садится на свое место напротив него. И Томиока думает, что если бы не недостаток кислорода, она бы ни за что не отступила. На улице снег блестит уже не на солнце, а под светом ночных фонарей, ярко освещающим две фигуры. Натянутый смех Шинобу звонким эхом разлетается по городу, и Гию недовольно шипит на неё: она всех перебудит своим голосом. Но Кочо на это лишь еще сильнее усмехается, и её ядовитый тон приобретает новые краски: — Вас настолько раздражает мой смех? Потому что Вы сами не можете смеяться? — невинно хлопает длинными ресницами и убегает в противоположную сторону, беря в руки снежок и кидая его в Томиоку, — что Вы стоите? Бросьте в ответ. Гию думает, что она сильно так перепила, чтобы дурачиться, как дитя малое. Но руки против его воли сами набирают липкий снег и бросаясь им в Шинобу ответно. — Совсем как ребенок, — только и сокрушается он. — Бросьте, Томиока-сан, мне всего лишь восемнадцать лет исполнилось сегодня! Не такая я уж и взрослая, чтобы активно закатывать глаза на любую невинную проделку. О, кстати, мы уже пришли. Шинобу продолжает смеяться, и Гию теряет её среди заснеженных деревьев, небольших домов и мороза зимнего воздуха. Темно настолько, что он не видит собственных ног и идет наугад, проваливаясь в снег. Это не имеет значения сейчас. — С днем рождения, Кочо, — шепчет в пустоту, зная, что никто не услышит. Много-много лет назад сестра дарила ему подарки в этот замечательный день. Цутако тогда смеялась и говорила, что когда-нибудь он тоже подарит что-то своим близким друзьям. И после убийства семьи, когда Гию подобрал Урокодаки-сенсей, он дарил Сабито что-то маленькое, но очень дорогое сердцу. Обычно перед этим днем он просил сенсея сходить в город, и Урокодаки улыбался в те редкие минуты, понимая, насколько сильна связь мальчиков. После смерти Сабито дарить подарки стало некому, лишь отсылать наставнику письма с сухими поздравлениями; Гию не умел вкладывать эмоции в текст. (Но Урокодаки-сенсей каждое письмо хранил в надежном месте, в уголках своего сердца запечатлеть каждое слово оказалось не так уж и сложно — Гию не писал длинные поздравления) Теперь же у него появился ещё один человек в жизни, которого он и не поздравил. (Лишь бы успеть в следующий раз) (Он не успеет, но пока не знает об этом) После этого Столп Воды долго не виделся с Шинобу Кочо, пока им не поручили новую совместную миссию. И, если честно, лучше бы они разошлись. Его все ещё немного смущал тот поцелуй с ней, но манил своей запретностью. Все это было так неправильно и поэтому — притягательно. Шинобу почти не изменилась за эти долгие месяцы, только выражение лица стало немного печальнее и безнадежнее. Как будто в преддверии чего-то ужасного. — Давайте поскорее покончим с этим, — бросает она после долгой дороги и навязчивого молчания. Гию не отвечает, замечая демона за Шинобу (он продолжал называть её так в своих мыслях) и отсекая ему голову. Кровь брызгает на свежую траву, мягким ковром расстилающуюся по земле, пачкая её. Шинобу смотрит с благодарностью во взгляде — и нацеливается на новую жертву. Ничего не меняется, но Томиока за уверенно-отточенными движениями видит болезненную дрожь. Яд становится действеннее, либо у Кочо нет сил вновь демонов пытать. Она опускается на землю, низко склоняя голову, и теперь уже отчетливо видна дрожь. Гию бросается к ней, оставляя недобитого демона, но Шинобу преграждает ему путь к себе своей катаной. И тут же разрубает ею очередного демона, смеясь привычным смехом, словно ничего не произошло. — Томиока-сан, так Вы волнуетесь за меня? — хихикает, как в прежние времена. Гию бесит её смех, но на сердце почему-то становится легче. — Нисколько. «Врёте же, Томиока-сан» — она должна была сказать это, но почему-то не сказала. Это понимают они оба. И дальнейшие действия проводят слаженно, словно это не они не виделись несколько долгих месяцев, кажущихся бесконечностью. Словно они оттачивали навыки совместного боя годами. Томиока все ещё не понимает, почему именно с Шинобу Кочо ему удается проводить атаки так умело. — Мы хорошо постарались, Томиока-сан, как насчет… — он пытается вовремя прервать её: — Только не ещё один поход в город. — Ох, нет, неужели я так напугала Вас тогда? — улыбается Шинобу, — Вам лучше сходить со мной в поместье бабочки. Я осмотрю Ваши раны. Томиока не сопротивляется, только пытается совладать с легким удивлением: почему на Шинобу никогда нет ни царапины? Поместье бабочки такое уютное и теплое, прямо как злочастное кафе в тот день. Шинобу мягко даёт поручения своим девочкам, которые ей помогают, а сама удаляется с Томиокой, захватывая бинты и повязки. Она о чём-то весело рассказывает, пока делает перевязку, а Гию её не слушает — слишком красивый голос перекрывает смысл сказанных слов. Шинобу слишком красивая. Он тут же одергивает себя — неужели это бред? Его успели отравить? Гию рефлекторно дергается, и Кочо ядовито протягивает: — Да нет же, все с Вами в порядке! Вы ещё всех нас переживете. И добавляет, уже более тихо: — Меня-то точно. От этих слов веет грустью и безнадежностью, но Гию думает, что на этом не стоит зацикливаться. (А стоило бы) — Кочо, — смотрит внимательно в бездонные глаза, — можно я поцелую тебя? Он не знает, откуда и зачем появилось это желание. Желание уберечь её от всего, сделать своей единственной сбывшейся мечтой. Гию морально готовится к тому, что она посмеется над ним и назовет последним идиотом в этом мире — но Шинобу, к его удивлению, целует, и по телу расползается неприятное предчувствие чего-то ужасно-неизбежного. Это был последний раз, когда он видел Шинобу Кочо живой. //never got the chance, to say a last goodbye, I gotta move on But it hurts to try (у меня даже не было шанса Попрощаться с тобой. Мне надо продолжать жить дальше, Но больно даже пытаться) Для Гию все дни после Финальной битвы проходят, как в тумане. Раньше он считал, что у него не было смысла продолжать жить, и теперь осознавал: смысл был всегда. Смыслом были редкие встречи с Шинобу, которая единственная могла отвечать на его односложные вопросы не менее односложным текстом. Шинобу могла понять его без слов. А теперь он вновь остался один, потому что не удержал, не спас, не смог распознать вовремя план мести. Какой смысл в мести, если цена за неё — смерть? — Томиока-сан, — Канао находит его около Поместья Бабочки. Гию стоит, прежним безэмоциональным взглядом глядя на чистое небо. Ни одного облачка. Солнце светит неестественно-ярко, и он рефлекторно жмурится. Если бы Шинобу была рядом… От неё всегда исходил такой свет, который Гию сравнивал с ангельским сиянием… Она могла бы затмить ему любое солнце, но предпочла умереть. — Томиока-сан, Шинобу-сама. Хотела, чтобы я отдала это Вам. Канао протягивает ему небольшое письмо, нераспечатанное, надежно обклеенное скотчем, и Гию думает, что Шинобу слишком перестаралась: в её поместье никто бы не стал открывать его без разрешения, а ему будет весьма проблематично это сделать. Но сердце неосознанно радуется тому, что частица Кочо будет храниться у него на полке. Он ни за что не позволит себе прикоснуться к этому конверту. Гию ломал счастье собственными руками, отвергал людей, которые впоследствии оказывались ему самыми дорогими. Он не имеет права обезобразить последнее, что осталось от его любви. Однако, к вечеру любопытство уже берет своё, и Томиока не может сдерживать любопытство. Что писала Шинобу? Почему не отдала при жизни, в их последнюю встречу, раз знала — а она точно знала, она все могла предугадать — что это последний раз, когда они видятся? Распечатывать конверт, чтобы не повредить, оказалось проще, чем он думал. Руки действовали сами по себе, Гию не отдавал отчет, что именно делает, и как этот процесс происходит. Когда сознание вернулось к нему, отпустив из туманного плена, застилающего разум, он уже держал в руках листок старой жёлтой бумаги, на котором аккуратнейшим почерком было написано всего лишь пару строк. Слишком аккуратный почерк, и Гию не может разобрать написанное. Его чуть ли не пробивает на слёзы. Он борется с желанием попросить Канао или ещё кого-то, кто хорошо знал Кочо — осознание того, что он вообще ее не знал, неприятно расползается по телу легкой дрожью. Ему придется сохранить это письмо. В таком чистом, нетронутом виде. — Томиока-сан… Её голос. Вырванный из объятий смерти, он всё ещё сохраняет свои саркастичные нотки. Гию не верит, что все ещё жив. — Кочо? Ты… Ты умерла, Кочо. Как глупо, — говорит он, расстерявшись. Они находятся в его доме. Гию даже боится ущипнуть себя, боится, что видение пропадет. Шинобу, пусть призрачная и ненастоящая, все ещё остается Шинобу. Его Шинобу. — Что за бред, Томиока-сан, я никогда не умру, — она заливисто смеется ему в лицо, — теперь уже никогда. Он вновь просыпается в холодной квартире, лишенный всякого смысла жить дальше и согретый лишь фантомным образом Шинобу из своего сна. Нераспечатанное письмо так и остается украшать его скудно обставленную квартиру. И каждую ночь он танцует с её призраком… /Holding on too tight Head up in the clouds, Heaven only knows where you are now (Держусь за тебя изо всех сил. Витая в облаках, Только Небеса знают, где ты сейчас.)