Часть 1

Первое, о чем Индро думает, проснувшись: он Яна задушит. Он его прикончит, чтоб наверняка — он, а не какие-нибудь там половцы, стрела в задницу или ебаная банда разбойников, появившаяся из ниоткуда. Индро выбирает злиться, потому что это проще всего. Думать о том, как все было бы, не остановись они у пруда, не увлеки его Ян подсматривать за стирающими бабами — Боже, ладно еще мальчишки, которые прячутся в камышах, но взрослый панич, наследник, мать его, Ратае… Божена — славная старуха, осматривает его раны, что-то бормочет себе под нос. Индро замирает, ничего не говорит, только смотрит на Яна, какого-то незнакомого, жалкого Яна, который жмется в углу хаты в лихорадке. Индро хочется закричать или хотя бы упасть на колени. Зачем?.. Он никогда не видел у Птачека такого лица; столько раз мечтал съездить ему по холеной морде, видел искренний смех, видел пьяную веселость, даже испуг — вот недавно, на пруду, но теперь… другое. Уязвимое. Больное. Слишком похожее на смертное выражение, которое Индро видел уже слишком часто за свою недолгую жизнь. И он чувствует, как это у него что-то на горле затягивается, душит, убивает его, и он только смотрит, голос не слушается: — Он… он… Хмыкнув, Божена косится на Яна мутными глазами. Объясняет про жар и про потерю крови. Не обещает счастливого исцеления, и это хорошо, Индро уже понимает кое-что в лекарях, знает, если принимаются лебезить — лгут. Ян слишком бледен, выглядит как мертвец, легко бы спутать, если б не трясся и зубы не стучали в тишине — Индро даже дыхание затаивает, чтобы не спугнуть ненароком. Чтобы не потерять то мгновение, если вдруг Ян перестанет рывками, по-песьи дышать. Бабка попалась дельная, и впрямь им везет. Объясняет и про то, что Индро надо бы наружу из душной жаркой хаты выйти, проветриться, заодно труп давешнего разбойника похоронить, да и ромашки на отвар нарвать. Ему одновременно хочется сбежать прочь, не видеть это… все, не видеть, как его друг умирает долго и мучительно, но также хочется сесть рядом и сторожить, как Барбос бы его сторожил, раненого. Слова об отваре кажутся спасительным крючком, который и вытянет Яна; Индро кое-что понимает в лекарстве и в алхимии, не пропадут… Тяжелая работа его успокаивает, даже если эта работа — копать могилу. Индро по совету Божены выбирает мягкую землю у ручья. Плечо болит, но терпеть можно, не кровит больше. Выкопав яму побольше, Индро обирает разбойника, споласкивает вещи в ручье, чтобы избавиться от потеков крови и запаха мертвечины. Ян бы побрезговал, думает Индро, натягивая недурные разбойничьи сапоги. Вообще-то сапоги принадлежат Яну, военный трофей, считай. Почему-то эта мысль заставляет улыбнуться. Индро поделится, лишь бы проснулся. Труп он сталкивает пинком, смотрит на нелепое, полуобнаженное тело внизу. Тошно. Он все еще помнит запах трупов из Скалицы, среди которых бродил. Даже таких похорон там многим не досталось, и… Индро отворачивается, принимается забрасывать землей, руки гудят от взмахов лопаты, боль в плече выбивает из головы все мысли. Он бы молился, чтобы вскоре не пришлось хоронить Яна, но, наверное, не стоит молиться на могиле разбойника. Поднявшись по тропе и нарвав ромашки и шалфея, Индро уже возвращается, когда слышит захлебывающийся лай пса Божены. На мгновение он обманывается, думает, может, Барбос нашел хозяина по запаху, прибежал за ним?.. Видит несколько темных теней, стискивает зубы. Разбойники их все же выследили. Тонкий голос старухи, рык одного из ублюдков. Индро без всяких мыслей подхватывает топор с пня, где Божена рубила дрова, топор легкий, не как меч, оружие совсем не для рыцаря, но Индро просто вбивает топор в висок ближайшему лиходею, слышит, как хрустит кость, горячая кровь брызжет ему на лицо. Молча. Он делает это молча, только ветер шуршит в деревьях. Второй бросает дикий взгляд, он едва ли понимает, что случилось, но уже дает деру. Гнаться за разбойником у Индро нет сил, поэтому он просто стоит и смотрит на убитого им человека. Отодвигает Божену, что-то причитающую, бормочет, что потом уберет — снова придется шагать к реке, влажная земля, запах крови. Индро — ненадолго — плевать. Он знает, что раскаяние догонит его потом, как удар обухом топора по затылку. Но, обмывшись в корыте, Индро думает только о собранных травах, об отваре. Когда варево готово, Индро мотает головой: — Сам напою. Прости, что хлопот добавили, добрая женщина. Ян все еще в забытьи, не откликается. Наклонившись над ним, Индро прикладывает ко лбу вымоченную в воде свежую повязку — чтобы хоть немного сбить жар. Ян только тихо скулит. — Ян, эй, просыпайся, — шикает на него. — А то насильно волью. — Вино?.. — Почти что! — Индро даже не врет, вино в отваре тоже есть, для согрева. — Даже лучше. Индро усмехается: чуть не помирает — и туда же, вин ему подавай. Ресницы Яна дрожат, но сил открыть глаза ему не хватает, но он… наверное, по голосу своего телохранителя узнает, потому что доверяется, когда Индро голову придерживает, наклоняя бутыль. Шея совсем тонкая, раз — и свернуть. Индро чувствует, как жилка бьется. Слишком часто. Ян с усилием сглатывает отвар, будто у него и горло болит, Индро чуть прислушивается к рваному дыханию. — Здорово ты того разбойника, — шутливо признается Индро. Обычно Яну по душе лесть и восхищение, которыми Индро его редко балует, чтобы не зазнавался панич — но тут заслужил, жизнь им обоим спас одним только мясницким тесаком. Индро все еще больно вспоминать, как Ян в одиночку бросился в темноту, пока Индро на полу валялся, бесполезный дурак. — Страшный ты воин, пан Птачек, больше не буду с тобой ссориться, — ухмыляется Индро, и Ян, кажется, приоткрывает один глаз. — Это из-за меня. Индро кажется, что он ослышался, он только дает отпить еще глоток обжигающего зелья, а потом смотрит на Яна. Но тот упрямо — как и всегда — шипит: это из-за меня, это моя вина, моя… Индро почему-то уверен, что это боль, жар и страх смерти, это ужасающе похоже на исповедь, только Индро на такое не подписывался. — Не надо было… там, у пруда… вставать… Не надо было, думает Индро с суровой расчетливостью. Херовое место, как ни погляди, отряд прижали к воде и перерезали, да и знали они заранее от разъезда, что тут разбойники охотятся на честных людей. Ян не открывает глаза. У него веки дрожат, потому что он плачет. — Это не твоя вина, — говорит Индро, коснувшись плеча. Он, конечно, лжет, но слова выходят легкие, как будто от сердца говорит. — Ты, насколько знаю, будущее предрекать не обучен. И никто из нас не знал, как выйдет. А если бы по дороге на нас напали, тоже себя бы винил? Потому что нас с тобой с письмом отправили? Глупости это, выкинь из головы. Пан Птачек… Эй, Янек, — выходит слишком мягко, но Индро уже замолкнуть не может, — я ведь здесь. Я ведь не умер, — глупо напоминает он. Ян — Янек, он будет смеяться, если проспится и вспомнит — и правда смотрит, желая убедиться, что Индро все еще рядом. Глядит слепым, уплывающим взглядом. Все это из-за зелья, уговаривает себя Индро. Проспится — и будет лучше. — А тебя вообще… в воду уволок, — кривит Ян пересохшие губы. — И благодаря этому мы живы, — кивает Индро. — А то бы полегли со всеми. — И Вовеш… и Жбан… и… все они, Боже, все они… Индро понимает — правда понимает. Он видел Скалицу этой ночью, он видел огни среди деревьев, дымных всадников, мертвые лица родных. Такое не забывается, нельзя просто взять и изгладить смерть. У Яна, понимает он, теперь есть своя Скалица. На которую он смотрел, боясь пошевелиться, не способный что-то сделать. И плевать, что Индро потерял целый мир, целую деревню, в которой родился и вырос, все, что он знал, а Ян — отряд солдат, каких для него еще сотню подберут. Он знает, что чувствуешь, когда сделал все не так, а еще хуже того — ничего не смог сделать. Индро играл с Жбаном в кости перед тем, как на них напали. Он был должен ему обед. Странно, что Индро так спокойно об этом вспоминает, ему не хотелось, чтобы смерть стала привычной. Индро кажется, что он видит себя после Скалицы. Узнает в том, как Ян хмурит брови, как царапает ногтями собственную ладонь. — Мне кажется, я умру, — тихо говорит Ян. — Мне тоже казалось ночью. Но ты меня вытащил, а я тебя вытащу, все честно, — напоминает Индро. — Может, я уже… умер? И с тобой в пекле разговариваю? — сипло смеется Ян. — Нет, ты слишком добренький для черта. Слишком… добренький ко мне. — Это только жар. Он перекладывает повязку на лбу — свежей стороной, и Ян тихо стонет. Индро заставляет его допить отвар, и тот уже не ворочает языком, потому что зелье усыпляет его, и Индро остается рядом еще некоторое время, чтобы убедиться, что хуже не станет. Яну, очевидно, снятся кошмары. Зовет их отряд. Зовет Индро. Индро сидит тихо, хотя хочется разбудить, встряхнуть: вот же я, я живой, благодаря тебе живой. Но слишком ценен этот лечебный сон, чтобы Яна из него выдергивать. К утру он становится тише. Уже не подвывает, не плачет, не жалуется. Индро, усталый и измученный, едва доползает до кровати, забывается беспокойным сном, где видит отца, много крови и огня, где сам горит — жаждой мести. Утро, как ни странно, оказывается приятнее. Его будит милая девушка — дочка старухи, о которой та упоминала. Осматривает рану, щебечет. Индро не имеет в виду ничего дурного, он же все-таки оруженосец, но ему приятна ласковая женская рука, которая проверяет его лоб на жар. Это позволяет вспомнить о том, что в мире есть еще что-то, кроме смерти, тысяч бед и моря пролитой мечами крови. Павлена говорит, что Ян уже проснулся и что он болтает без умолку. Индро ухмыляется: о да, похоже на него. Ян и впрямь во дворе, одетый в простую одежду, добытую с разбойников, волосы еще немного влажные — явно пытался промыть и уложить, но, поплескавшись в лохани, добился только того, что его лицо можно назвать «относительно чистым». Он все еще слаб, Индро подмечает шаткость его движений, когда он отмахивается от хозяйской черной собаки, которая лезет к нему, виляя хвостом. К новой драке Ян не готов, но хоть на ногах стоит. — Индро, друг мой! — оглашает лесок его громкий крик. — А я думал, ты решил весь день проспать! Слышал же, что леность — грех? Индро вспышкой вспоминает мать, что пеняла ему за безделье. Ох, не знакома была она с Яном, рядом с ним Индро показался бы золотым сыном… Бесполезные, глупые мысли, которые он отбрасывает. Но хорошо иногда вспомнить о прошлой жизни что-то не столь ужасное. Не пламя и дым. Не родителей, погибших в один день, в объятиях друг друга, как в песнях поется. Ян в его объятиях вздрагивает, Индро мягко хлопает по спине, стараясь не повредить. Отступает, неловко, исподлобья глянув. Не положено вот так хватать панича, но… слишком радостно, что отвар помог, что Ян прежний: живой, громкий и невыносимый. Пока женщины собирают скудный завтрак на столе, Ян толкает Индро в здоровое плечо: — Знаешь, а я, кажется, твой голос слышал. Ну, когда больным лежал. — Еще бы, Индро вас ромашкой полночи отпаивал! — Божена оказывается вовсе не такой глухой, как ожидаешь от женщины ее возраста. Косится на них. — Меня?! Какой-то ромашкой, травой? — притворно возмущается Ян. — Там и вино было. Ты не жаловался, — вздыхает Индро. Не жаловался. Только Индро никогда не признается, что видел, как пан Птачек тихо воет по убитым товарищам, слишком это… это что-то настоящее, чего в нем раньше не было, но теперь Индро не может развидеть. И не хочет. — Хм, ну ладно, вино, — качает головой Ян. — Жаль, ты его все истратил. А все-таки… выходит, я снова тебе должен остался, — прикидывает, кажется, слишком уж всерьез. — Я тебя спасаю, сражаюсь за наши жизни с какой-то разбойничьей швалью, совершаю подвиг, так ты тут же мне долг отдаешь, еще и в десять раз больше делаешь! — Знаешь же, это не из-за долга. А потому что ты мой друг… — Индро неловко замолкает, видя веселые огоньки в глазах Яна, тут же сознавая, что все прекрасно тот знает, только лишний раз послушать хочет. — Самый дорогой? — вкрадчиво спрашивает Ян. — Да уж, если тебя продать, пан Птачек, то и впрямь выкуп больше всего выйдет, — важно кивает Индро, стараясь не покатиться со смеху — после падения ребра ноют, может, разбил одно какое-то. — Только в таком виде за меня много не возьмут, — вздыхает Ян, одергивая рукав. — Ну, да ничего! Заживем еще, Индро! Audentes Fortuna iuvat! А теперь давай к столу, я щас сдохну от голода, — по-простецки заканчивает Ян и тянет его к лавке. Индро все-таки посмеивается.