Часть 1

Гарри Поттеру двадцать семь. Его называют Героем Магической Британии. Возносят почести каждую годовщину Победы. Смотрят восхищённо, с идолопоклонческим обожанием. Он уже почти семь лет глава Аврората. Подчинённые считают его лучшим. И лучшим он является. Парень уже много лет не имеет привычки лгать себе. И уже десять лет не считает убитых им людей. Гарри Поттеру шестнадцать. Он перестаёт считать убитых им людей после десятого. Считать страшно. Намного страшнее Волдеморта, что раз за разом приходит в его кошмарах и намного страшнее того, во что превратилась его личная сказка. Ведь, в сказках, хорошие волшебники не убивают плохих. Наказывают, но не убивают. Особенно, когда хорошим волшебникам всего шестнадцать. Магический мир знал о его судьбе, кажется, с самого начала. Мальчик же не знал. Мир был готов дать Герою главный конфликт Добра и Зла. Мальчик не хотел быть Героем. Мальчик хотел быть любимым и нужным. Мальчик хотел, чтобы это всё закончилось. Но мальчику суждено было стать Героем. Права голоса ему не давали. Гарри Поттеру снятся кошмары уже пятнадцать лет. Вот только последние девять лет жить с ними сложнее, чем в школьные годы. Запах гари и крови душил его. Но от него негде было скрыться. Потому что всё вокруг пропиталось этим отчаянием и болью, что чёрным дымом и не менее чёрными реками захватывали всё видимое пространство вокруг. Запахом войны. Её цветом и даже вкусом. Теми самыми, которыми наверняка были пропитаны сцены из маггловских фильмов про войну. Вот только сейчас всё было хуже, чем в кино. Потому что кино — это не по настоящему. Гарри знал это с самого детства. А то, что он видел и чувствовал сейчас — было более чем настоящим. Они ведь не в кино, как он любил говорить себе в детстве, когда ещё надеялся на «Чудо». Его Чудо случилось. Вот только от него несло человеческой кровью и раскалённой магией. Гарри всегда считал, что магия не проливает крови. Магия не может делать подобного. Но перед глазами, среди огненного Ада, горящего огнём да резкими вспышками проклятий и щитов, тут же возникал голубовато-зелёный мираж, где на белой ткани расползались красные полосы. Где под тихие рыдания такого же как и он ребёнка вода окрашивалась в, отдающий неестественным фиолетовым, багровый. Где чёрная тень вела над чужими ранами дрожащей рукой. Но Ад вокруг от этого не заканчивался. Только, казалось бы, разгорался ярче. Он давно перестал считать умерших от его руки. Но откуда-то был уверен, что это число давно перевалило за сотню. Возможно, его мутило от этого знания, а не запаха палёной плоти и шума рушащийся на глазах школы. Не от бега, к которому он привык за последний год и не от постоянного использования магии, что грозило вот-вот опустошить его резервы. Потому что спит он уже не один. И просыпаясь с немым криком на губах, он видит сначала потолок спальни, а после, бессильно поворачивая голову на бок, рыжие локоны своей жены. Джиневра всегда спала крепко. Слишком крепко, по мнению Гарри. Особенно по сравнению с ним самим — просыпающимся от выворачивающих душу кошмаров или слишком громких звуков за, казалось бы, магически изолированным окном. Иногда ему казалось, что они вышли из двух разных миров. Будто для неё не было никакой войны. Будто она не была там, рядом с ним. Будто не было их шестого курса. Будто не было второго мая девяносто восьмого. Каждое утро, каждое пробуждение, дарило ему ворох мыслей и вопросов, от которых он с удовольствием бы сбежал. Куда угодно. Заплатив любую цену. Каждое утро, уйдя от Ада иллюзий, Герой попадал в Ад реальности. Он машинально целует ещё спящую жену в щёку и идет в ванную. И каждый раз ищет что-то в зеркале. Ищет что-то в себе. И не готов признаться себе в том, что находит. Признаться в этом даже себе — слишком страшно. Потому что это не то, что должен видеть в своём отражении Герой. Это не то, что он должен прятать каждый день за множеством масок, обманывая всех, даже когда-то близких людей. Признаваться себе в том, что он желает смерти — не самое страшное, что происходит в жизни Гарри. Он видел и делал вещи страшнее. Но он видит это признание в своих глазах каждый раз, когда выходит из их палатки с первыми лучами рассвета и смотрит в своё отражение в реке. И это неправильно. Все вокруг твердят о том, что он должен выйти из финальной схватки с Волдемортом победителем. Героем. Мессией. Он же хотел в ней умереть. И не испытывал по этому поводу никаких чувств. Не ему нужна была эта война. И не ему уже нужна эта победа. Ему не нужно ничего кроме хотя бы краткого мига спокойствия. И, он надеется, что со смертью он получит хотя бы это. Выходит из ванны Гарри уже полностью одетым. Конечно же в костюм — полной амуниции аврора в доме он не носит. Пусть иногда у него и появляется такое желание. В дни, когда всё вокруг кажется особенно небезопасным. В дни, когда он пьёт успокаивающих зелий намного больше, чем положено по рецепту. Но портупею на бедре, где он носит палочку, он не забывает никогда. Это ужасно раздражает Джинни и каждый раз вызывает понимающие взгляды Гермионы, которая носит кобуру с палочкой на предплечье и не снимает её даже когда одежда не предусматривает длинного рукава. Кажется, это пугает её пациентов время от времени. Они кажутся окружающим почти что параноиками — всегда во всеоружии, всегда живущие под тенью прошлого. Они и правда живут под тенью прошлых кошмаров. Вот только Гермиона борется с этим. Смена обстановки, вероятно, благоприятно влияет на неё. Всё же, девушка уехала с мужем в Болгарию. Подальше от Британии и того, что в ней происходило. В своих письмах Гермиона говорит о том, что в Болгарии мало кто интересуется её участием в войне. Там всем намного интересней её знания в колдомедицине. И Гарри готов сказать, что рад за неё. Пусть и не знает, способен ли он ещё на радость… Он же остался в Британии, заняв особняк на Гриммо 12 и теперь не собираясь его покидать, что совершенно не нравилось его жене. Но это было единственное место, где он чувствовал себя хоть немного спокойней и жизнь в этом месте Гарри был готов отстаивать до последней капли крови. Смерти он всё равно уже не боялся. Умерший однажды, он просто не мог бояться. Уже в девятнадцать, Гарри поступает в училище для авроров и переезжает на Гриммо 12, несмотря на активные и почти неприятно настойчивые приглашения от семьи Уизли. Жить в Норе ему не хотелось. И, честно говоря, уже давно не нравилось. Когда-то он хотел такой жизни — в шуме семьи и уюте настоящего Дома. Вот только после войны Уизли казались слишком шумными, а Нора, отстроенная и, кажется, расширенная, до отвращения и тихого детского скулежа маленькой. Будто чулан в доме Дурслей. С той лишь разницей, что в этом «чулане» была магия. И ещё множество людей, помимо него самого. Дом Блэков казался ему отдушиной. Будто скала из чёрного камня, полная спокойствия и, что поначалу казалось ему смешным, правильного уюта — не давящего, а обволакивающего мягкой тенью. Именно то, что нужно было Гарри. Именно то, что он не мог получить нигде больше. В доме на площади Гриммо Гарри казалось, что руки совсем не трясутся даже без зелий, а дышать становится легче. Возвращаясь сюда после учебного дня он мог с уверенностью сказать, что вернулся Домой. Да, он так долго боялся остаться один. Но теперь одиночество было блажью. Той самой, когда ты можешь снять маску счастливого Героя и выдохнуть, вновь становясь просто мальчиком, которого слишком рано заставили повзрослеть и пережить настоящий ужас и смерть. В этом доме у Гарри был свой кабинет. Отдельная комната, оделаная в зелёных и серебряных тонах. Он не думал о том, какой делает её, пока ремонт не заканчивается. Но когда понимает, то долго смеётся над иронией, что выдало его подсознание. Потому что во всех частях дома, что подверглись ремонту, преобладали изумрудный, фиолетовый и серый. Ни намёка на цвета львиного факультета, что он столько лет считал своим. Портреты только качали тогда головой, следя за его истерикой, что резким, неестественным смехом разрезала тишину пустого кабинета, где даже картинные рамы хранили пустые холсты, а не настоящие картины. В этом доме у Гарри был кабинет, но он всё равно, раз за разом приходил в комнату, где над старым фортепиано висел портрет Вальбурги Блэк в массивной резной раме. Гарри каждое утро здоровается с ней, называя ставшим удивительно родным «Вальбурга», а не «леди Блэк», как он обращался первые года, когда думал, что они слишком разные, чтобы вообще общаться. Вальбурга покровительственно улыбается ему с картины, наблюдая за тем, как Поттер садится в кресло, рядом с которым уже стоит чашка свежего кофе и утренняя газета. Домовики подчинялись новому хозяину поместья беспрекословно и, кажется, боготворили его как когда-то сильнейших из рода Блэков. Они с портретом Вальбурги находят общий язык удивительно быстро, несмотря на то, что полгода весьма успешно делают вид, что о существовании друг друга даже не подозревают. И дело вовсе не в том, что женщина наконец решает поинтересоваться личностью «нового владельца» особняка, напитавшего дом силой и жизнью. Просто мальчик с трясущимися руками и отголосками войны в каждом взгляде оказывается не так уж и сильно отличен от женщины, потерявшей перед смертью всё и уже не первый десяток лет живущей только на магической картине. Они оба уже не считали своё существование жизнью. И именно это сплотило их в первое время. Близкое к иррациональному и даже больному желание заботиться друг о друге. Насколько может заботится портрет о живом мальчике, а живой мальчик о портрете. Сначала они нашли понимание, нашли слушателей друг в друге. А после они нашли друг в друге друзей. «Кто твой лучший друг?» — спросят однажды у Гарри Поттера. «Портрет Вальбурги Блэк», — не раздумывая и секуны ответит Гарри Поттре. А Вальбурга Блэк будет долго и заливисто смеяться, услышав пересказ этого диалога. Потому что за таким заявлением, непременно, последует занимательнейшая и забавнейшая для них реакция. Вальбурга не любила ходить между портретами. Но каждое утро, будто это своеобразный утренний ритуал, сродни открытию окна или чашке кофе, она переходит в картину, расположенную за спинкой кресла, в которое садится Гарри. На картине тёмный, но спокойный, летний сад, освещённый последними лучами сумерек. Вальбурге всегда больше нравится смотреть на эту картину, чем находится в ней. Возможно, именно поэтому её портрет всё же находился в этой комнате. Но Гарри категорически отказался переставлять кресло спинкой к роялю, оправдывая это тем, что некрасиво сидеть спиной к инстументу. И они оба делали вид, что фортепиано и правда нельзя переставить. Хотя и читать газету ей было вовсе не обязательно — все самые важные и задевшие его новости, Гарри всё равно если не зачитывал ей, то пересказывал. Но было в этом действии что-то, дающее ей иллюзию настоящей жизни. Ради этого даже можно было терпеть остывающий сад и ощущение от перехода между картинами. «Завтра твой праздник», — повисает в воздухе фраза, когда Гарри откладывает газету. Вальбурга говорит это абсолютно спокойным тоном, и прекрасно знает, что Гарри недовольно кривится, прикрывая глаза. Специально говорит уже после того, как парень отложит газету. Потому что прекрасно знает всё, что последует дальше. Вальбурга напоминала об этом каждый год. Далеко не из желания задеть или напомнить о болезненном дне. Просто потому что знала, что она — лучший кандидат для того, чтобы напомнить Герою о «его празднике». Завтра наступало второе мая. Праздник победы Добра над Злом. День лицемерия, благодарности и притворной для Героя радости. Гарри не отвечает, лишь молча призывает к себе флакон успокаивающего зелья. Они оба знают, что его добавляют в воду или напиток. Но оба делают вид, что выпивать пол флакона в чистом виде — это норма. С первой же годовщины Гарри невзлюбил День Памяти. День победы. Второе мая. Он не мог понять, почему все радуются. Почему все делают вид, что всё в порядке. Делают вид, что ещё год назад не шла полным ходом настоящая война, что ровно в этот же день закончилась огненным Адом, поглотившим школу. Чёртову школу — сказку и убежище для сотен детей. Сказку, которая с самого первого года показывала ему обе свои стороны — наивную красоту и первобытный ужас. Гарри Поттер не понимал. Но послушно носил ордена и медали над сердцем, тогда ещё на простом строгом пиджаке, впервые подходящем ему по размеру. Послушно улыбался и принимал поздравления. Послушно стоял, будто счастливая победе и встрече статуя, когда с ним фотографировались и послушно пожимал руки и выражал уважение. Но вечером, когда официальные приёмы и речи окончились, навзрыд рыдал на груди у Гермионы, чувствуя, как на них с беспомощностью ребёнка смотрел её — тогда ещё не муж — Виктор. Единственный человек, что не поздравлял в этот день, а выражал соболезнования. Единственный «чужой» человек, которого они с Гермионой готовы были терпеть в этот день. Сейчас Гарри не мог бы заплакать. Даже при желании. Слёзы кончились в первые годы. На груди Гермионы и перед портретом Вальбурги. Люди говорили, что уже через два года Героя отпустил ужас войны. Через два года Герой женился, а через три поступил на службу в Аврорат. Вот только всё это Герой. Гарри Поттер не хотел всего этого. И, не возьмись за него тогда Вальбурга Блэк, Гарри Поттер бы, возможно и вовсе исчез с радаров магического мира, то ли заперевшись в особняке на Гриммо 12, то ли уйдя в маггловский мир. А лучше уехав в другую страну, как это сделала его лучшая подруга, только закончив Хогвартс. Гарри не хочет уходит из комнаты Вальбурги, как сам он называл это место. Не хотел так же сильно, как десять лет назад не хотел делать вид, что всё в порядке. Но он знал, что совсем скоро проснётся Джиневра, которая абсолютно ненавидела любое упоминание леди Блэк и её влияния на Гарри. Гарри же предпочитал просто обходить эту тему. Несмотря на то, что всегда предпочитал компании жены компанию Вальбурги. Но, конечно же, никогда не говорил первой об этом. Чтобы не расстраивать её лишний раз Гарри тепло улыбается портрету на прощание и выходит в коридор, где улыбка исчезает с губ будто по щелчку пальцев. Ему всё ещё нравится находиться в этом доме. Но он знает, что уже через четверть часа ему нужно будет аппарировать на работу. Где он каждый день сталкивается с вещами, только напоминающими ему о прошлом. Но он не умел ничего другого. Его воспитывали Героем. Героем, который не умел ничего, кроме войны и выживания. А до этого ему придётся делать вид, что он уже позавтракал и, что всегда казалось ему особенно печальным, что он любит свою жену. Наверное, всегда думает Гарри, это отвратительный поступок по отношению к Джиневре, но Гарри предпочитал играть любовь, которой никогда не было. Просто чтобы ни у кого не возникало вопросов. Просто чтобы все вокруг считали, что всё в порядке. Что он всё ещё может что-то чувствовать. Возможно, он мог бы полюбить милую и совершенно не заслуживающую лжи Джинни. Эту солнечную девочку, что была готова ради него жить в нелюбимом особняке Блэков и до сих пор желающую «растормашить» его и «вернуть к настоящей жизни». Вот только всё чаще уезжающей «погостить у родителей» и уже лет пять не говорящей с ним о том, чтобы завести детей. «Как все их друзья». Как, он знал, она хотела больше всего на свете. Гарри идёт в сторону малой столовой неспеша. Он совершенно не хочет там находиться. И даже новая кружка кофе — в этот раз только сваренного вручную, его женой — не могла изменить этого нежелания. Ад реальности открыл перед ним вход на первый круг ежедневного путешествия.