Часть 1

И вместо правды Я от тебя хотел бы слышать только лесть Мы, как всегда, стремимся вверх Потом не можем слезть       Вне всяких сомнений Марк ненормальный. Как ещё можно охарактеризовать человека, способного наперекор всем предостережениям и советам демонстративно запить водку шампанским и при этом не только остаться на ногах, но и сохранить трезвый ум? Впрочем, в случае с Марком понятие трезвости ума, как и он сам, крайне нестандартное, соответствующее по большей части его эксцентричным поступкам и образу жизни в целом, нежели общепринятым нормам.       Однажды он бесстыдным образом заявил, хитро щуря глаза: «Я тебя умоляю, Грейвси, ты ни разу не видел меня абсолютно трезвым. Никто не видел». В ответ на очевидную провокацию Грейвс предположил так же прямолинейно, что это, должно быть, одна из причин, по которой Марк — та ещё заноза для всех окружающих. Он тогда честно добавил: «В таком случае я бы хотел хоть раз увидеть тебя трезвым», за что был награждён каким-то странным снисходительным взглядом.       «Не-а, не хочешь. Потому что тебе это точно не понравится».       Слова о том, что Марк ему не нравится в принципе, тот благоразумно предпочёл придержать. Был ли смысл говорить правду настолько самовлюблённому типу? Вряд ли. Скажешь ведь — решит, что лжёшь или клевещешь, потому что завидуешь. Не поверит в лучшем случае, а в худшем — не поймёт, что такого, как он, любить на самом деле крайне сложно, если вообще возможно. Зато список причин его ненавидеть не знает конца и края, то и дело пополняясь случайными людьми, по несчастью вступившими с Марком в личный контакт.       Под совершенно не ласкающие слух вопли девицы, чьи рыжие волосы оказались зажаты в чужом кулаке, Грейвс мысленно вносит от себя в этот список ещё один пункт: «Психопат».       С Марком Клювсом не стоит иметь дел, потому что он инфантильная надменная сволочь с замашками истеричного психопата. Такое определение должно отпугнуть всех, кто ещё не успел в полной мере на собственной шкуре прочувствовать его маниакальные наклонности и испортить себе впечатление, — а розовые очки, как известно, бьются стёклами внутрь — вкупе с собственной жизнью. Не постесняется ведь попугайчик загубить людей ради личной выгоды. Не усомнится ни на секунду, когда будет наматывать нити чужих судеб на свои руки, так же, как наматывает кудрявые патлы какой-то девицы прямо сейчас. И не раскается по итогу, потому что не поймёт, что поступил вероломно. Не осознает своей вины.       — Замолкни, сука!       Что конкретно там происходит и по какой причине Грейвса волнует в последнюю очередь: он периодически посматривает краем глаза на разыгравшееся представление, не желая вмешиваться. Ни сохранность симпатичного лица девчонки, бог знает как попавшей в немилость Марка, ни сам зачинщик балагана его не интересуют. Последние несколько минут Сокол развлекает себя тем, что прикидывает, за кого ему следует болеть. Было бы здорово за даму: он точно не откажет себе в удовольствии посмотреть, как она мнёт Марку бока. Чужие страдания его всегда забавляли.       Но несчастная девица не спешит претворять его злорадные планы в жизнь. То ли алкоголь в крови мешает ей отбиться и перевернуть ситуацию в свою пользу, то ли Маркус в действительности сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Что на первый, что на второй Сокол находит того откровенно жалким, доселе убеждённый, что тому не хватит способностей серьёзно навредить кому-либо физически.       Когда вопль повторяется, обрываясь судорожными рыданиями, Грейвс понимает, что ситуацию надо спасать. А конкретно — зарёванную девчонку, пусть особой сердобольностью Сокол не отличается. В его представлении кашу должен расхлёбывать тот, кто её заварил, это довольно простое и понятное жизненное правило, однако в правилах существуют исключения, и этот случай — тот самый, когда для всеобщего блага лучше вмешаться.       И он вмешивается без всякого удовольствия, хватая Марка за руку, и не терпящим возражений тоном требуя: «Всё, хватит. Уже наигрался, отпусти девку».       На чужом лице возмущение сменяется тенью обиды. Когда Марк неохотно, вкладывая в простой жест всё своё пренебрежение, отпускает рыжие кудри, напоследок натянув и дёрнув пряди как вожжи, девица отползает куда подальше и спешно поднявшись, бежит прочь. Грейвс не провожает её даже взглядом.       — Ну, доволен? — претенциозно вопрошает тот, предварительно пригладив растрёпанные серые перья и демонстративно отряхнув руки. — Ты ведь никогда не упускаешь шанса погеройствовать перед драной юбкой. Хорош защитник, можешь собой гордиться. Или, что, подвиг уже не считается, если она не оставила тебе номерок?       Именно в такие моменты Соколу кажется, что Марк что-то знает. Знает больше, чем ему полагается. Знает больше, чем Грейвсу хотелось бы. Но никак не удаётся понять — откуда? Всё же знания — это ресурс. Весьма ценный, а в умелых руках и вовсе опасный. Руки Марка научены ловко перебирать всякую грязь в поисках драгоценностей. Марку дороги чужие самородки-секреты, с него станется перерыть гнилую подноготную его жизни ради них. Пятен на нём всё равно не останется, даже если он влезет в болото по самые уши — не замарает ни пера.       — У тебя какие-то проблемы с женщинами? — не скрывая издёвки, уточняет Грейвс, стараясь парировать ядовитый выпад в свой адрес, и Марк в одночасье меняется в лице.       Его взгляд преисполняется искренним недоумением.       — Пф, вот ещё! Ни в коем случае! — Он резко разводит руками. — У меня вообще нет ни с кем проблем, это у остальных какие-то проблемы со мной, понятно? Тебе какое вообще до всего этого дело? Ты тоже один из них? Пытаешься мне сейчас что-то предъявить, или что?       В самом деле, Грейвсу хочется предъявить ему многое: начиная от безалаберного отношения ко всему и заканчивая собственным обманом. Но вместо этого он безразлично пожимает плечами, и его спокойный тон едва слышно в стоящем гомоне:       — Мне дела нет. Предъявлять тебе будет полиция, до которой всё вскоре дойдёт, а твоя физиономия известна всему городу. Об этом ты, как обычно, не подумал?       — Ой, послушайте, как мы запели, — излишне театрально тянет Марк. И эта очевидная наигранность, к которой он прибегает с завидной частотой, будит в глубине души запылившееся бешенство. — Преступник пугает меня полицией, ты ничего не перепутал? Или ты умираешь? Решил замолить все грехи разом на смертном одре? — Выражение его лица вновь становится недобро-лукавым, и он переходит на громкий шёпот. — Не выйдет, Грейвси, не строй тут из себя праведника, я знаю, что твои руки в крови в лучшем случае по локти. А ты знаешь, что полиция меня не волнует, я законопослушный гражданин. Так, что, ещё какие-то претензии? Давай, удиви меня.       — И в чём заключается твоя законопослушность? В том, что ты не осознаешь факта нападения или в том, что пока ещё никого не убил? — уточняет Грейвс. — В чём я сомневаюсь. Ты тоже отнюдь не безгрешен.       Марк на него даже не смотрит: увлечённо стучит пальцами по экрану смартфона.       — Фу, ты такой позёр, Грейвси. Не нагнетай хоть раз, а? Я всего лишь подпортил её дерьмовую причёску, а эта мерзавка вздумала поганить мне имидж, можешь себе такое представить? Если тебя так уж заботят чужие жизни, вот тебе факт: единственное, что реально было на грани смерти в этот вечер — моя репутация, ясно?! Тебе вообще знакомо такое слово? Впрочем, кого я спрашиваю?..       — Нельзя испортить то, что уже тобою испорчено. Ты сам зарываешь себя в землю, — напоминает Сокол.       Вряд ли найдётся кто-то, столь же старательно губящий собственное имя, как это делает Марк.       — Ты не перестаёшь быть дубиной. Ну, какая земля? Протри глаза, я всегда на высоте.       В его голосе чересчур много задора, а на лице бестолковая полуулыбка — точно искусственная, искусно высеченная, всегда одинаковая. Грейвс видит фальшь невооружённым глазом и полагает, что немногие понимают, насколько Маркус неискренен в своём естестве. Немногие хотят это понимать, потому что правда болезненно неприятна, она нарывает и кровит, обнажённая. Всё притворство Соколу временами хочется соскаблить с лица Марка заживо чем-нибудь зазубрено-острым, чтобы посмотреть на его подлинные эмоции, если тот способен их испытывать. Потому что, если Маркус в чём-то и лучший, то бесспорно — в имитации. Поддельные он преувеличивает их так же, как свои заслуги и происходящие в своей жизни события.       Марку почему-то весело, хотя радость откровенно неуместна, и Грейвс думает о том, что впору будет с размаха ударить его по лицу, чтобы беспричинный задор, наконец, сменился чем-то новым, ему несвойственным, вроде отчаяния, что исказило заплаканную мордашку убежавшей девицы. Страх бы точно ему подошёл. Лучше него только панический ужас.       Боль, наверное, в таком случае отрезвила бы. Или раззадорила? Довела бы до слёз или напугала? Размытые видения затравленного испачканного кровью лица стелятся перед глазами фотоплёнкой. Сокол давит тяжёлый вздох и чёрную злобу, так и просящую схватить Марка за шкирку и оттрепать так же, как тот недавно таскал за волосы девушку.       — Думаю, нам надо кое-что обсудить насчёт тебя.       — О, это будет, типа, интервью? — Марк лучится энтузиазмом.       — Типа, — со сдерживаемым раздражением повторяет Грейвс.       Самоконтроль далеко не слабая его сторона. Соколу не составляет труда сохранять хладнокровие и держать себя в руках, но в подобных ситуациях держать в них ему хочется разве что маркову глотку.       — Слушай, ты же в курсе, что от этих интервью у меня отбоя нет? — между тем интересуется Марк, кажется, риторически. — Так что такого особенного ты мне можешь предложить на фоне остальных, чтобы я уделил время именно тебе?       Не нужно долго раздумывать, чтобы понять, что Клювс просто дразнит. В тоне нет и тени былой надменности, чётко слышен ажиотаж. Перья забавно топорщатся от нетерпения.       — Я знаю, что ты ни за что не упустишь возможности потрепаться о себе, — чеканит Грейвс, собираясь брать правдой, а не лестью. Марк всё равно услышит только то, что захочет. — А ещё… я полностью оплачу твой счёт.       — Вот можешь ведь, когда хочешь! О-кей, я в деле, но, — Маркус нарочито медленно качает пальцем прямо перед чужим клювом, — чур, я сам буду выбирать напитки. — Он делает паузу и бросает снизу вверх коварный взгляд, как бы давая понять, что на этом его условия не закончились. — И ты обязательно пьёшь вместе со мной.       — Я не пью.       — Не мои проблемы. Либо так, либо никак, — безразлично отрезает Марк, прикладываясь к стакану с водой. — Не знаю, кем ты меня считаешь, но я, типа, не вчера вылупился. Думаешь таким дешёвым образом выудить какую-то информацию, чтобы потом похоронить всю мою работу и моё лицо в том числе? Да вас таких умников каждый второй по мою душу, тоже мне, надоели. На это, что, правда кто-то ведётся?       Марк внимательнее, чем хочет казаться, ему определённо не занимать прозорливости, и осознание этого факта нервирует, будит непрошеные сомнения насчёт истинного положения дел.       — Ладно. — Времени на раздумья не так уж и много. — По рукам.       — Да ну? Ты просто возьмёшь и согласишься? Даже не будешь со мной спорить?       — Нет.       — На тебя не похоже.       — Ты плохо меня знаешь.       Маркус придурковато посмеивается и отводит взгляд.       — Я прекра-асно тебя знаю, уж поверь мне. Хотя не особо-то понимаю, но сейчас мы это быстро исправим. Давай начнём с… — Он пристально изучает меню и, показав его Соколу в развороте, тыкает в самую дорогую позицию, — вот этого.       Первый шот, думается Грейвсу, сегодня далеко не первый для Марка, и он бегло скользит по собеседнику изучающим взглядом, в поисках заметных изъянов. Сказать, сколько тот уже успел выпить, довольно сложно. Честнее сказать — невозможно толком. Марк ведёт себя всегда одинаково, и до слов о том, что трезвым как стёклышко не бывает никогда, Грейвс и предположить не мог ничего подобного. Безусловно, догадывался, что горе-миллиардер пропускает стаканчик-другой на досуге. Но чтобы настолько…       Впрочем, есть ли смысл удивляться, зная, что у него отсутствует чувство меры?       Первый шот залпом, и Марк вопрошает как-то кокетливо:       — Ну и каков же будет первый вопрос? Что-то банальное про мою карьеру? Ты ведь такой зануда. Или тебе хватит фантазии на что-то неординарное?       Как это бесит.       — Почему ты такой кусок говна?       Достаточно неординарно. Вряд ли кто-то из интервьюеров имел столько наглости или не имел ума, чтобы официально спросить нечто подобное.       — Эй! — Марк моментально ерепенится. — Будь серьёзнее, я не стану отвечать на неподобающие вопросы.       — Я серьёзно. Давно хочу узнать, как надо постараться или не стараться вообще, чтобы получилось… — Грейвс широким жестом обводит сидящего напротив Марка и решает не уточнять. — Вот это. Тебе, что, внимания в детстве не уделяли или в школе часто били, раз ты до сих пор ведёшь себя как ребёнок?       Это (не) первый шот, и Марк нисколько не обижается косвенному оскорблению. Заливисто хохочет, привлекая к себе внимание, но ему в кои-то веки нет до этого дела.       — Ты ведь специально, да? Чего конкретно ты этим добиваешься, пытаешься меня как-то задеть? Ищешь так слабые места? Что ж, тогда старайся лучше, ведь ты в пролёте, Грейвси, по всем пунктам. — Марк отрицательно качает головой. — Ладно, щас, дай что-нибудь прикольное вспомню, чтобы даже до тебя дошло. Сходу так в голову ничего и не идёт, конечно, больно давно это было. Но вообще-то я в школе был самым настоящим бедствием…       Сам Марк, разумеется, бедствием себя не считал и не считает, напротив — благословением. Просто в голову, куда-то под самую подкорку, намертво забились слова преподавателей со старшей школы, въелись претензии матери и порицания отца, которые Марк повторяет вслух, только чтобы немедля вывернуть их наизнанку перед окружающими.       Почему-то многие уверены, что в свои школьные годы Клювс имел определённого рода проблемы, когда проблемы на самом деле имелись у всех вокруг с ним или же, как бывало чаще, из-за него.       До поры до времени учителя его на самом деле любили. Марк с детства мог расположить к себе кого угодно: он был покладист, когда надо; он был полон энтузиазма, инициативности, которые особенно нравились взрослым; был вежлив и, как отмечали отдельно, временами невероятно очарователен.       Способности по привлечению и удержанию внимания, так, что чужие взгляды и мысли сосредоточивались исключительно на нём, Марк за годы не растерял, но преумножил вместе с этими самыми взглядами покорившихся его обаянию личностей. Одарённый небывалым шармом он легко завоёвывал чужое доверие, впечатлял успехами, умасливал обещаниями, крал сердца, хотя нынче этого уже мало — он крадёт души.       Его желания менялись с его настроением: всегда стремительно, непредсказуемо, напоминая, что ни на есть грозу. Когда ему что-то не нравилось, угодная для всех послушность сменялась непокорным буйным нравом — вероятно, доподлинным. В такие моменты былое воодушевление оборачивалось пренебрежением: его выгоняли из классов, заставляли писать бестолковые объяснительные, отчитывали за невыполнение домашних работ, регулярные опоздания, громкое прослушивание музыки, игры в телефон во время занятий, даже за пререкания — Марк систематически вступал в жаркие дискуссии и совсем не фильтровал свою речь.       А иногда им управлял гнев: взрывался багровыми вспышками в голове, дымом стелился перед глазами. Марк не упускал возможности с кем-то подраться, если однозначно чувствовал своё превосходство, благо споры выдавались громкими и довольно часто: Марк ненавидел, когда его требования не исполняли, когда его ни во что не ставили.       На предостережения педагогического состава мать безразлично разводила руками — они не производили на неё никакого впечатления, он помнил. Её увлекала работа, а не перевод сына на домашнее обучение и поиск соответствующих специалистов. «Психолог — это не профессия», — всегда говорила та с толикой брезгливости, искренне считая всех представителей такими же липовыми, как их дипломы. Впрочем, в своём ментальном здоровье Марк никогда не сомневался и о помощи со стороны не просил — не видел необходимости. Видел необходимость в другом: любыми способами обращать на себя внимание, которого отчаянно недоставало.       — …постоянно с кем-то дрался. Помню, однажды я даже разбил своим одноклассником окно. Ему не понравилось, что я назвал его научный проект полной туфтой, и он реально разозлился. Ну, а что? Я ж не соврал ему, а на правду не обижаются!       — И как тебя после этого не исключили? Или исключили всё-таки?       Вопросы, скорее, риторические: Грейвс не ждёт на них ответов. Верить в то, что Марк был способен на всё, о чём болтает, ему также не хочется, ведь Марк лжец до мозга костей, жаждущий произвести фурор. Он не похож на бывалого хулигана, хотя безобидным его тоже не назовёшь — девку он потаскал изрядно.       — Нет, конечно. Ты вообще в курсе, кто моя мать? — незамедлительно отзывается тот и ловит на себе насмешливый взгляд.       Разумеется, Грейвс в курсе.       — Слушай, не мне тебе объяснять, что деньгами можно заткнуть кого угодно. К тому же, она, как и я, прекрасно понимала, что все их правила абсолютно тупые. Им станет следовать только имбецил, а я разве похож на имбецила? Или я, по-твоему, не прав? Где они сейчас все со своими правилами, а где я? Молчишь? Вот и помалкивай, потому что ты знаешь, что я прав. Я всегда прав.       Третий шот, и Марку всё ещё весело — он старательно пытается пританцовывать сидя на месте, а Грейвс вспоминает, за что поспешно клеймил его психопатом. Хоть таковым Клювса в полной мере не назовёшь. И Грейвс не называет, только думает. Он не читает книжек по психологии на досуге, ни на йоту не увлекается ничем подобным — не до дотошного копания в чужих головах, когда собственная оставляет желать лучшего. Однако настолько оторванную от реальности личность, как Марк, надо ещё поискать.       Между тем тот спешит продолжить прерванную речь, будто уже сказанного для понимания ситуации Соколу мало. Он во всех красках доказывает, что никто никогда не ценил его по достоинству. Дескать, людям не хватало ума и фантазии, чтобы понять суть его замыслов, грандиозность намеченных планов.       Он говорит так, словно ищет в Грейвсе поддержки, то и дело воровато поглядывая на него блестящими в тусклом свете ламп честными глазами, вот только желанной поддержки не следует, и ему явно от этого дискомфортно: мнётся, нервно качает ногой туда-сюда. Возмущённый поток сплошь из жалоб и претензий звучит всё менее уверенно, но Марк не смолкает, продолжая разглагольствовать о том, что его окружали одни предатели и дилетанты. Учителя, видите ли, ставили палки в колёса, потому что им вечно что-то не нравилось. Для них всё было «слишком».       Марк только переходит в среднюю школу, а преподаватели с первого дня говорят о всякой скучной ерунде, которая ему давно известна или попросту не нужна, и он не скупится открыто выражать своё недовольство. В ответ учителя корят его за неуважение, за неподобающее поведение; и без того не отличающаяся терпением мать, вдоволь насытившись жалобами и упрёками в невоспитанности своего же ребёнка, делает символические выговоры и бросает претензии за ужином, если ему не везёт застать её вечером дома. И слушать ничего от него не желает — не нужны ей ни новости, ни скромные извинения (из Марка не вытащишь их даже клешнями, он ведь ни в чём не виновен), ни элементарные оправдания, — она только сдержанно просит, не глядя на сына: «Делай, что хочешь, Маркус, главное не создавай мне проблем». Марк ненавидит своё полное имя.       И с одноклассниками у него тоже не складывается, они какие-то странные, но Марк знает, что это всё потому, что он особенный, а они не хотят признавать его превосходство. Но им придётся, куда они денутся. Он лучше, умнее, талантливее и у него много денег, о чём Марк напоминает при каждом удобном случае, может быть, так до них быстрее дойдёт?       Ему ведь хочется всеобщего признания, хочется, чтобы его способности, наконец, отметили, но реальность противоположна его желаниям.       — Всё, достаточно, я тебя понял, — обрубает Сокол до того, как Марк, начав свою бесспорно печальную историю о детстве по второму кругу, успеет добавить что-то ещё. — Не надо больше про школу, давай лучше подробно про родителей, раз ты их упомянул.       — А что родители? — безынтересно переспрашивает Марк и снова что-то высматривает в меню. Что-то крепкое. — Интересует моя мама? — Он усмехается своей же подколке в кулак и поднимает ехидный взгляд, явно желая насладиться реакцией. — Ты совсем не в её вкусе, но можешь попытаться, конечно. Я бы на это посмотрел.       — Следи за языком, — предупреждает Грейвс, позабыв, что угрозы Марка не берут, но подстрекают.       — Иначе что? Ты мне его отрежешь?       — Могу устроить.       — Придумай что-то пооригинальнее.       Ответ всплывает в сознании мгновенно, вытесненный как пузырь из-под толщи здравомыслия разыгравшимся в крови алкоголем, иначе быть не может. Потому что это не его слова, совсем не его!       — Предлагаешь мне вместо этого воспользоваться твоим советом и посмотреть, через сколько тебе придётся начать называть меня своим новым папой?       Эмоционального бурного протеста, к лёгкому разочарованию Сокола, не следует. Они сидят в неудобной тишине, несмотря на играющую фоном музыку, и чем дольше Марк молча вникает в суть фразы, тем сильнее на его лице проступает смесь негодования и отвращения.       — Боже мой, — скорчив неподражаемую физиономию, изрекает он, наконец. — Какой же ты мерзкий. Это просто отвратительно, теперь из-за тебя я не могу выкинуть это из головы! — Он хватается за лицо и как-то совсем уж мученически стонет. — Я тебя ненавижу-у! Не смей больше ничего говорить на эту тему, слышать не желаю твои сальности!       Поперёк горла стоит напоминание, что Марк начал «сальную» тему первым.       — Если не желаешь слушать, тогда отвечай уже на поставленный вопрос. Ты говоришь, что родители ничего для тебя не делали, хотя с твоих же слов, мать везде подтирала за тобой деньгами. Вот и спрашивается, так ли они ужасны на самом деле как ты описываешь?       — А что насчёт твоих? — Внезапный вопрос звучит совершенно неуместно, точно неуклюжая попытка перевести стрелку.       — Сейчас мы говорим только о тебе.       — Ну да, — сразу же бесцветно соглашается Марк, пожимая плечами. — И всё же?..       Говорить о себе и тем более своей семье Соколу хочется в последнюю очередь. Его жизнь, вроде бы, далека от нормальной и в то же время с высоты прожитых лет она всё равно видится ему совершенно обыкновенной. В глазах Маркуса, наверное, та вовсе выглядит скучной, к чему тогда подробности? И всё же, он интересуется, а понять его замыслы как всегда непросто. Особенно теперь, когда сознание постепенно застилается недобрым дурманом.       — Хорошие. Не идеальные, просто хорошие, — сухо, но честно излагает Грейвс без всякой охоты, надеясь, что откровения такого скромного объёма Маркусу будет достаточно, чтобы отцепиться.       — Ясно. Настолько хорошие, что их сыночек в итоге стал наёмным убийцей. — Голос сочится сарказмом, и Сокол нетерпеливо хлопает тяжёлой рукой по столу.       Подобного рода сравнения как минимум оскорбительны, он не имеет ничего общего с этим сбродом.       — Я не наёмный убийца, — протестует он, чётко разделяя каждое слово, но Марка его секундный порыв не впечатляет.       — Веришь, нет? Мне насрать, кем ты там себя считаешь, Грейвси, да хоть святым отцом. Ты бывший военный, а у солдат одна работа: убивать.       — И умирать.       — Вот и замечательно, — совершенно пакостным тоном заключает Марк. — Умри.       Пятый шот, и Грейвс косится на стоящий перед собой маленький стаканчик с подозрением. Здравый смысл просит немедленно прекратить это издевательство, а желудок в поддержку протеста завязывается в узел. Надо бы закусить.       Пятый шот, и Марк начинает съезжать с темы, вероятно, намеренно. Он говорит, что не видел родителей вместе изначально — они в разводе. С детства он попеременно мается, то с матерью, то с отцом, перебрасывающих его друг другу с рук на руки, точно какую-то безделушку: вроде и не нужен никому особо и отдать некому, да и выбросить на обочину жизни как-то жалко. Безделушка-то красивая, уникальная. Второй такой у них нет. Вряд ли когда-нибудь будет.       У Марка нереалистичные — так говорят все — планы на своё будущее, он импульсивен и непоследователен, планы действительно рассыпаются как карточный домик, а иногда Маркус рушит их сам: всё не нравится. Эта неопределённость, в которой он существует со дня выпуска, злит не столько его, сколько родителей, денно и нощно пытающихся навязать ему свои взгляды на жизнь. Они не могут договориться между собой, где ему следует учиться дальше, не могут договориться и с ним. Марк противится, ни за что не отдаст себя им в добровольное рабство, не пойдёт ни у кого на поводу.       Говорят, ему давали всё, что он захочет, и эта фраза вбивается клином в основание мозга. Ничего ему не давали, он сам брал, что хотел и когда хотел, а они не смели ему перечить.       Марк не говорит, что никогда не испытывал какой-то особенной привязанности к родителям, не ощущал никакой зависимости. И не боялся, в отличие от других детей с их глупыми страхами, потерять всех, остаться один. Он и так оставался один слишком часто. Сам с собой, сам для себя, сам себе.       Сам и самый.       Другие не понимали.       Позднее мать стала осуждать его, видите ли, он никогда с ней не считался, неблагодарный ребёнок, отнявший её лучшие годы. И ожиданий отца он тоже, оказывается, не оправдал, всегда был что-то тому должен, хотя в долг не брал.       Им никогда не было интересно, чего Марк хочет и чем живёт, им было только от него что-то нужно. И теперь, когда ему есть, чем утереть их клювы, они по-прежнему не смотрят в его сторону без крайней необходимости.       — Они никогда в меня не верили, всё время обвиняли в том, что я трачу время и их деньги впустую. — Марк говорит эмоционально и активно жестикулирует. Движения рук резкие и размашистые, так, что в глазах в какой-то момент начинает неприятно рябить. — Считали меня ни на что не годным, думали, что без их помощи я останусь ни с чем, а я взял и добился всего сам! На данный момент я лучше них самих во всём, а они теперь не могут это переварить! Делают вид, будто меня вовсе не существует, а всё ради того, чтобы просто не признавать моё превосходство!       — Думаешь, только в этом причина?       — Я это точно знаю. Потому что они потратили свои жизни не пойми на что, а я сделал себе карьеру уже сейчас, когда им в моём возрасте это даже не снилось. Это тебе ни о чём не говорит? Ты всё ещё во мне сомневаешься? Значит, ты такой же, как и они. — Вмиг его взгляд проясняется, становится пугающе пристальным, немигающим. — Я знаю, о чём ты думаешь. Думаешь, я ничего из этого не заслужил, что я не ценю, что имею, но правда в том, что в отличие от жалких неудачников, вроде вас, мне не нужно горбатиться всю жизнь: это всё моё по праву! И всё моё просто возвращается ко мне! — Он неторопливо наклоняется ближе. — А, может быть, ты просто завидуешь? Ты тоже мой хейтер? Скажи, тебя на самом деле это бесит? Ты чувствуешь своё несовершенство рядом со мной? Мой успех заставляет тебя чувствовать себя проигравшим? Униженным? Обделённым? Ты считаешь, что жизнь обошлась с тобой несправедливо, а, Грейвси?! — Сокол не успевает понять, в какой момент это случилось, но чужие руки уже сжимают лацканы его пиджака, а их обладатель гневливо шипит: — Признавайся, ради этого ты всё затеял, да? Хотел убедиться, что я на самом деле глубоко несчастен? Что я страдаю, что мне есть о чём сожалеть или что скрывать? Что ты хоть в чём-то можешь меня обойти?       А вот и нет! Выкуси! Нет никакого отчаяния, я ни о чём не жалею и ни в чём себе не отказываю, пока ты продолжаешь пресмыкаться!       Крепко удерживающие элемент одежды руки его едва ощутимо встряхивают, и этого достаточно, чтобы вернуть себе самообладание вкупе с пониманием происходящего. В ответ Грейвс вцепляется в плечо маячащего неприлично близко Марка и рывком отстраняет от себя, грубо усаживая на место, с которого тот вскочил.       Они меряются взглядами какое-то время, и Сокол под пристальными напором чужого злорадства признаётся:       — Твоя счастливая рожа меня бесит.       — Так и знал, — приторно тянет Марк с безупречным выражением мрачной надменности на лице. — Вот и злись. Злись, исходи пеной, завидуй, потому что мне это льстит. Твоя одержимость — лучшая похвала.       Его действительно есть за что ненавидеть. Всё в Марке раздражает до прогорклого чёрного бешенства, начинающего клокотать в груди каждый раз, когда взгляд натыкается на его смазливую мордашку на билборде, когда он слышит его поддельно-воркующий с интервьюерами голос, когда думает о том, что кто-то настолько отвратительный и бездарный на порядок выше него по статусу.       Хочется верить, что это не зависть — едва удерживаемое в узде отвращение. Непринятие. Был бы Марк обыкновенным нарциссом, живущим в своём мире иллюзий, Грейвс вряд ли бы взглянул в его сторону. Но он живёт в их мире и активно подминает его под себя, он просачивается в медиапространство, навязчиво маячит перед глазами, точно красная тряпка. Его присутствие, от которого едва ли можно полностью избавиться, невыносимо.       Марк щёлкает пальцами, просит повторить.       Седьмой шот, и Грейвс, глядя на то, что им принесли, не сдерживает вымученного вздоха, потирает глаза.       — Марк, это виски.       — И?       — А до этого был коньяк.       — И что? — Всё ещё не понимает тот.       — Никто в здравом уме не мешает виски с коньяком! — восклицает Сокол, отказываясь верить, что Марк действительно не понимает проблемы. — Я не буду это пить.       — Не пей, — не думая ни секунды, Марк опрокидывает ещё один шот и подытоживает. — Просто закончим на этом.       Нет, нет, нет. Заканчивать ничего не хочется, но Грейвс отказывается признавать это вслух. Спешно опустошает стакан, морщится. Головокружение мешает воспринимать происходящее как прежде, но до противного довольная маркова рожа всё ещё чётко различима на фоне медленно плывущего окружающего пространства.       Как он это назвал? Одержимостью?       Марк как-то нервозно смеётся.       — Да… Впечатляет, конечно. Но интервью всё равно не продолжится, если ты здесь упьёшься вусмерть, понимаешь?       — Понимаю. — На выдохе произносит Грейвс, стараясь полностью сосредоточиться на том, что говорит. — Но мне надо знать, были ли у тебя проблемы с законом.       — Серьёзно? Тебе так важно вытащить из меня побольше личной информации, что ты виски давиться готов, но интересует тебя именно это?..       — Значит, да?       Марк примирительно разводит руками.       — Ну конечно! А у кого их не было? — Тут он делает паузу и провозглашает. — Но это не под запись.       — Это не настоящее интервью.       — А, жаль. Не надумал ещё сменить профессию, кстати? Или тебе настолько нравится резать людям глотки, что другое уже не в кайф? Или не нравится, но это просто прибыльно? С твоей продажной натурой это будет неудивительно, деньги ведь не пахнут.       — Я не режу никому глотки. Это твои фантазии. Или кошмары...       — Да ладно тебе скромничать. Сейчас, допустим, не режешь, но раньше-то — наверняка. — Марк корчит пренебрежительную рожу, и Грейвс как никогда жаждет приложить его головой о барную стойку со всей силы. — Это ведь дело случая. Поступит заказ и… — Он проводит рукой возле своей шеи в красноречивом жесте и подмигивает. — Ты знаешь, как это бывает, не хуже меня. Да и что ты будешь делать с нежелательными свидетелями? Запугаешь? Любезно попросишь молчать?       Марк явно не нуждается в ответах.       Седьмой шот, и разговор начинает приобретать странные нотки. Марк говорит, что мать вытаскивала его из полиции, пока его выходки были сколько-то тривиальны для среднестатистического подростка. Вождение в нетрезвом виде, лёгкие наркотики, драки в публичных заведениях. В этом перечне не хватает разве что «Попытки изнасилования», и Марк недовольно бросает: «Вот ещё», когда Сокол неосторожно встревает в его монолог своей подколкой.       Говорит, что несколько раз пытался сбежать из КПЗ и саботировал домашний арест.       У Марка не было по-настоящему серьёзных проблем с законом лишь по той причине, что он очень быстро и грамотно научился заметать следы. Научился подставлять других и переиначивать ситуации так, что никто даже не помышлял о его возможной причастности, тем более не рисковал обвинять.       Не сказать, что он не умел подобного раньше.       Бессовестный и бесстыдный лжец, самозабвенно и преданно верящий в ложь, которой живёт и которой кормит всех остальных. Обаятельный, но самый настоящий мерзавец. Компании, с которыми он по малолетству якшался, быстро поняли, что он их козырь.       Маркус легко находил общий язык с полицейскими, когда это было необходимо. Заговаривал зубы, незаметно эмоционально давил, ловко манипулировал. Он умел не только выходить сухим из воды, но и вытаскивать из неё остальных, и за это его по-своему любили. Его обсуждали, его всегда звали с собой, на него надеялись, в нём нуждались, и никто не мог его заменить.       Разумеется, Марк не говорит, что с преступностью он давно на «ты», он искренне верит в свою незапятнанную репутацию. Дело ведь не в нём, а в законах. Они какие-то «не такие»: тупые, бессмысленные, несправедливые, как и все, кто их составляет, кто заставляет их блюсти. А ему в отличие от остальных этого делать вовсе не обязательно, он ведь понимает систему, знает, как обстоят дела. Ему не нужно ничему следовать, никому подчиняться.       Правила пишут для тех, кто не способен думать собственной головой, видеть подлинную картину мира. Глупцам необходимо слепо следовать тому, что предписывают, и беспрекословно исполнять то, что говорят, но Марк не такой. Марк лучше и умнее, он всё видит, он выделяется из стада, а значит, может им управлять.       Марк радуется, как ребёнок, когда находит не таких же (нет, он единственный и неповторимый), а похожих на него людей, способных видеть мир настоящим.       Марк старательно пытается переписать реальность под себя.       — Кстати, ты пьёшь… как последний алкаш, — подмечает Грейвс, зная, что Марка этим не смутить.       Мутит тут только его.       — Может, воды?       — Как любезно.       — Не хочу, чтобы тебя тут вывернуло. Ты, правда, не пьёшь? Если честно, я думал, ты блефуешь.       — Пью, но не так, как ты.       Никто, наверное, не пьёт так, как это делает Маркус. Ни в таких количествах, ни с такой периодичностью, ни в таких пропорциях. Что, впрочем, Грейвс озвучивает по-своему:       — Ты не человек.       Марк тоже понимает по-своему.       — Ха, ага. Я знаю, я лучший.       Нарушив негласное правило, Грейвс спрашивает до того, как выпьет ещё:       — Ты говорил, что тебя ловили на наркотиках. На чём раньше сидел? Что… у вас там, мажорных детишек, было принято?       — Экстази. Я, кстати, и не слезал. А что? Тебя тоже интересует или ты исключительно на силденафиле?       Буквально всё, что говорит Марк, насквозь пропитано ядом, и к этому давно следовало бы привыкнуть, потому что Грейвс и так знает — антидота точно нет.       Восьмой шот не идёт ни туда, ни сюда. Реальность напоминает тошнотворную карусель.       Марк говорит, что у его компании целый штаб юристов, решающих все необходимые вопросы. Всё законно. Марк не понимает, с чего бы кому-то вроде Грейвса, поправшего всевозможные нормы морали, а так же законы, пытаться его в чём-то уличить. С чего бы Марку быть отрицательным героем?       Марк говорит, что у него три личных юриста, систематически повторяющих: «Ваша свобода заканчивается там, где начинается свобода других», и Маркус каждый раз кивает, понимает. В самом деле, прекрасно это понимает. И он совершенно не прочь подвинуть границы чужой свободы незаметно для её обладателей, чтобы чутка расширить границы своей. Это ведь законом не запрещено, разве нет? А если и запрещено, Марка это не волнует.       Пусть суетятся те, кому он платит.       Марк не говорит, что незаконно хранит боевой нелицензированный пистолет. Так, на всякий случай. Марк не убийца и не бандит, даже не сумасшедший, но он убеждён, что лишней подобная мера предосторожности точно не будет. Он увещевает, что никогда просто так не возьмёт в руки оружие, но он не прочь пострелять в тире. В конце концов, взрывать вертолёты быстро надоедает.       Всё рано или поздно надоедает.       А агрессия никуда не девается, только точит когти о прутья ненадёжной клетки. Каждый раз, если не просится на свободу, так требует себе вольер побольше.       — И после этого ты ещё смеешь называть себя честным человеком?       — Пардон? — Непринуждённый разговорный тон окрашивает недовольство.       — Ты ведь знаешь, о чём я. Вся твоя деятельность — фикция, ты просто обманываешь людей. Ты нанял меня, в конце концов, чтобы обманывать. Ты аферист, Марк. Аферист и лжец.       Здравые слова, впрочем, разлетаются о непоколебимую стену чужой самоуверенности.       — Если кто-то позволяет себя обмануть, это исключительно его вина. Кто тупой, тот и слабый. А тупые и слабые добровольно отдадут тебе всё, что ты захочешь, сечёшь?       — Ты обманул и меня в том числе, — хмыкает Сокол.       — Что могу сказать, делай выводы. И, вообще-то, я не обманул, а недоговорил. Это разные вещи.       — Не разбираюсь в нюансах того, как быть моральным уродом, прости.       — Уже простил. — Марк отмахивается. — Что у тебя за проблемы такие? До сих пор не дают покоя деньги, которые ты получил за символическое нихрена? Наверное, совесть ужасно мучает, да? В следующий раз непременно сдам тебя копам, чтобы ты сразу перед ними покаялся.       — Ты — проблема, — подтверждает Сокол прежние слова Марка о себе. — Я терпеть не могу лжецов, а ты умудряешься сочетать в себе всё, что я ненавижу.       — Зависть — это плохо. Хорошие родители тебя этому не научили?       — Мне начинает казаться, что ты тоже завидуешь.       — Чему мне завидовать? — вопрошает он, когда минутная оторопь спадает. Вряд ли ему говорили подобное. — И зачем? Если я что-то хочу, я просто беру это.       Десятый шот, и Грейвс жестом отказывается, наблюдая, как Марк продолжает заливать в себя всё подряд.       — Ты со своим послужным списком далеко не эталон праведности, если что. Не тебе меня в чём-то обвинять, — заявляет Марк, картинно качая рукой, крепко держащей полный бокал. — И не тебе меня учить.       Эгоцентричный, амбициозный, удовлетворяющий свои желания. Он ставит цель и добивается её любыми средствами, не обременяя себя ни нормами, ни табу, ни угрызениями совести, ни чувством вины. Не брезгуя ловко использовать других, он готов пойти по головам, лишь бы добиться желаемого. Ему совершенно не интересно сколько, кому и какого рода боли он причинит в процессе своего восхождения.       Его непоколебимость и беспринципность в какой-то степени впечатляют.       Грейвс напоминает себе, что это симптомы, и уважать, даже своеобразно, Марка не за что.       — Ты противоречишь сам себе.       — Какое удивительное совпадение, ты тоже.       — Если бы ты мог просто взять, что захочешь, тебе бы не пришлось устраивать весь этот цирк, — замечает Грейвс. — Но ты не можешь, потому что сам по себе, без ежеминутного представления, ты никому не нужен. А быть в центре внимания — это ведь единственное, что ты действительно хочешь, я прав?       — И что дальше? — зло уточняет Марк, подняв на него взгляд. — На что конкретно ты сейчас намекаешь? Что я не имею права получать внимание? По-твоему, я, что, после всего, всё ещё его не достоин? А кто тогда достоин? Может, ты? Да вот ещё! Пораскинь своими мозгами, твоё и будущее всех остальных зависит именно от меня, я продвигаю прогресс! Я определяю тренды! Я делаю всё для этих людей, стараюсь ради их же комфорта, и всё, что прошу взамен — это немного признания! Уважения! Элементарной благодарности! А они этого не понимают, ничего из того, что я делаю, они не ценят, им ничего не стоит так просто взять и забыть обо мне, как будто я пустое место. — Он говорит всё ниже, того гляди, кинется. — Даже ты, тупоголовый солдафон, не способный видеть дальше собственного клюва, пытаешься принизить моё достоинство, потому что у тебя нет своего! Но ничего не выйдет, у меня всё в порядке с самооценкой, Грейвси, не получится самоутверждаться за счёт меня!       Я не виноват в том, что родился успешным, не виноват в том, что вы все просто хуже меня по определению. В этом мире не существует равенства, если ты в него вдруг до этого верил. — Бокал, которым Марк хлопает по столу, звучно разлетается вдребезги. — Так почему вы просто все не заткнётесь со своими требованиями и обвинениями и не побудете мне благодарными, раз на большее вы в своих никчёмных жизнях всё равно не способны?!       Грейвс опрокидывает десятый шот незаметно для себя и присвистывает.       По столу, огибая осколки тонкими лентами, неторопливо стекает пролитое вино.       Кажется, Марк пил виски?       Он тяжело дышит, переводя дыхание, и замечает вонзившиеся глубоко в пальцы осколки не сразу, а когда замечает — подёрнутый бешенством взгляд становится абсолютно отчаянным. Глаза бегают.       Кажется, кто-то боится крови.       — Вот и ответ на твой вопрос, — любезно поясняет Грейвс, наблюдая за безуспешными попытками Марка вытащить стекло непострадавшими пальцами. — Ты бессердечный психопат. Ты никого не ценишь, и никто не станет ценить тебя. Мне жаль.       Гнев на чужом лице поверх очевидно неумело скрываемой боли кажется особенно нелепым.       — Тебе жаль? Безусловно, ты ведь такой совестливый и жалеешь всех подряд, вот только, знаешь, что ты не учёл? Что мне не нужна твоя жалость, можешь затолкать её себе куда поглубже! Лучше пожалей самого себя, потому что только жалости ты и достоин. Но от меня ты её не дождёшься.       В непроизвольно сжатый кулак стёкла врезаются глубже, проглядывают сквозь короткие перья неровными краями. О, это точно чертовски больно, и явственнее проступающая на таком всегда однотипно-ненастоящем лице боль прекрасна во всех смыслах.       Грейвс усмехается, протягивает платок.       Чужие страдания его всегда забавляли.