Часть 19

Ночь накрыла дом густой темнотой, и только слабый свет луны пробивался сквозь занавески, падая холодными полосами на пол. Миранда сидела на краю кровати, плечи её дрожали, а руки бессильно сжимали простыню. Слёзы текли по её щекам, беззвучные, но беспрерывные — словно выплёскивали всю боль и усталость, которую она копила так долго. Её голос дрожал, когда она прошептала в пустоту комнаты: — Всё слишком сложно... Я больше не могу... Она закрыла лицо руками, пытаясь заглушить рыдания, но внутри что-то ломалось окончательно. Каждая часть души кричала о спасении, но разум цеплялся за холодную логику, за долг, за обещания, которые она дала себе. Потом, резко вскакивая, она подбежала к окну, глядя в бездонную тьму за стеклом. — Мне нужно это сделать. Ради неё… — тихо, почти шёпотом, — но почему так страшно? Сердце колотилось, а слёзы сменились тяжёлым дыханием. Миранда понимала: вот-вот граница между «ещё выдержать» и «сломаться» перейдёт в нечто необратимое. Она сжала кулаки, пытаясь собрать силы, но в груди росла тревога, и срыв уже был не просто возможностью — он был неизбежен. Если хочешь, могу сделать этот момент ещё более глубоким или добавить мысли Миранды. Ночь была тяжёлой и бесконечной. Миранда лежала в темноте, сердце рвалось на части. Ева всё ещё была там — далеко и недосягаема, но она была в каждом её вздохе, в каждой мысли. Ради неё она должна была идти вперёд, даже если это означало предать всё, что дорого сейчас. Всю ночь она ворочалась, пытаясь найти покой, но сон не приходил. Утро было обманчиво тихим. Дом дышал привычной пустотой, наполненной только лёгким шумом чайника. Миранда двигалась почти механически: заварила чай, выложила на тарелку остывшую овсянку, добавила несколько капель снотворного, не дрогнув ни рукой, ни лицом. Всё было готово. Всё шло по плану. Ради Евы. Эля вошла в кухню, сонная, но с привычной мягкой улыбкой. Протёрла глаза, села за стол, поблагодарила за завтрак. Ни капли подозрения. Просто доверие — безоговорочное, как у ребёнка, верящего, что взрослые рядом делают только лучшее. Миранда наблюдала, как Эля ест. Каждый взмах ложки — как удар по сердцу. Когда Эля положила её в пустую миску и чуть потерла висок, в ней что-то дрогнуло. — Что-то странное… — пробормотала Эля, прижимая ладонь к лбу. — Я будто… устала вдруг… Миранда застыла. Всё шло по плану. Вот он, момент. Осталось только подождать — через несколько минут девочка уснёт, и можно будет начать подготовку. Но сердце... оно заколотилось так громко, будто хотело вырваться из груди. Миранда смотрела на Элю — и не видела больше подопытную. Видела — живое, тёплое, настоящее. Видела ту, кто остался с ней, когда остались лишь руины. Эля протянула руку, неуверенно — как будто что-то чувствовала. А Миранда… сорвалась. — Нет… — выдохнула она почти беззвучно и шагнула вперёд, срывая с плиты чашку, разбивая её об пол, как будто этим могла остановить ход времени. Эля вздрогнула, уже наполовину в тумане сна. Миранда упала перед ней на колени, сжала её ладонь в своей. Губы дрожали, а в глазах стояло всё: и Ева, и боль, и выбор, который она не в силах сделать. — Прости… прости меня… — прошептала она, как молитву. — Я не могу. Даже ради неё. Миранда дрожащими руками обняла Элю, прижимая её к себе так, будто этим могла вытянуть яд из её крови, стереть то, что только что сделала. Горло сжало, дыхание стало прерывистым. Она не плакала — слёзы застыли где-то глубже, чем могли достичь глаза. — Потерпи, — прошептала она, поднимаясь и осторожно подхватывая Элю на руки. — Я… всё исправлю. Тело девочки было вялым, но тёплым, живым. И в этом было что-то страшное — понимание, что ещё один шаг, и могла бы потерять её. И тогда — не было бы пути назад. Она уложила Элю на кровать, укрыла, села рядом. Минуты тянулись, как вечность. Миранда держала её за руку, будто та могла исчезнуть, если отпустит. — Ты не Ева, — прошептала она наконец, почти беззвучно. — И я знаю это. Всегда знала. Но всё равно… ты стала кем-то, кого я не могу отдать. Ни ради цели. Ни ради прошлого. На губах Эли дрогнула тень улыбки, будто она слышала. Может быть, слышала. Миранда провела пальцами по её волосам и прикрыла глаза. Она не знала, как жить дальше. Но знала точно — эта девочка будет жить. Не как инструмент. А как человек. Даже если всё остальное рухнет.