Часть 1

«Ах, как приятно порой прогуляться по кладбищу ночью!» Естественно, такая мысль приходит в голову далеко не всем нормальным или даже ненормальным людям далеко не каждый день. Но именно сегодня такая идея посетила Миву, которая всегда была всеми руками и ногами за прогулки в принципе: будь то романтичная проходка по пляжу, ну или же тур по всем супермаркетам города. Хотя надо признать, что на кладбище, так обожаемом местными жителями, она ещё ни разу не была, а уж о долгой прогулке по нему речи точно не идёт. Но в этот день — а точнее, ночь — у неё был особый повод прогуляться: хотелось навестить могилу особого для неё человека. Хоть она переехала сюда совсем недавно, всё равно успела обшастать все городские архивы в поисках хоть какой-то информации на Того-Самого-Любимого-Хорошего и узнать, что, по счастливой случайности, он оказался похоронен на одном из кладбищ этого города. Не воспользоваться таким удачным совпадением Мива попросту не могла, поэтому быстро изменила свои планы на неделю, вставив в расписание «свидание на кладбище». Пусть этот человек мёртв, да, но она ведь всё равно его любит, верно? Именно поэтому это не просто прогулка до могилы и обратно с букетиком цветов в руках, а самое настоящее свидание! Так рассуждала эта девушка, по крайней мере. И вот она, вооружившись пучком белоснежных хризантем, бодро зашагала по месту вечного покоя. Таковым данное кладбище можно было назвать не только из-за мирно «спящих» здесь людей, но и отчасти потому, что оно находилось в самом настоящем лесу посреди города. Удивительным образом здесь не решили проложить магистраль или создать какой-нибудь обыденный парк прямо на костях, и это было замечательным решением. Сочные изумрудные кроны лиственных деревьев днём привлекали типичных для леса кукушек и городских ворон, которые не упускали момента наполнить округу своими немного раздражающими, но в то же время завораживающими звуками; в некоторых глубоко скрытых частях этого места можно было встретить даже проворных косуль, на которых часто сетовали навещающие могилы родственники: эти животные повадились жевать розы, предназначенные вовсе не для них (хотя, впрочем, так ли нужны розы умершим?) По ночам — таким же, как сейчас — было слышно лишь лёгкое завывание ветра, покачивающего крепко сидящую на ветках листву. Ни одной живой души в видимом радиусе. Никто и ничто не могли помешать маленькому «свиданию». И девушке это было на руку: она вовсе не желала никаких непрошеных гостей. Никто не потревожит её саму и её любимого человека. Неспешно прохаживаясь вдоль совершенно незнакомых тропинок, полностью доверяясь интуиции, Мива внимательно разглядывала окружающие её надгробия: все абсолютно разные, неповторимые, как снежинки, разной формы, с уникальным стилем. Да даже шрифты эпитафий у каждого разные, да настолько, что порой приходилось останавливаться, чтобы правильно прочесть имя усопшего. Удивительно, насколько сильно выражается личность человека даже после смерти, даже если полотно для самовыражения — это всего лишь надгробный камень. — Нет, это тоже не он, — бормотала девушка уже на какой по счёту могиле. — У него наверняка должен быть камень из какого-нибудь красивого белого гранита, а не эта пародия на булыжник. Надо поискать получше. Камень за камнем, могила за могилой, имя за именем, эпитафия за эпитафией — и в конце концов, нужный был найден. Тот самый, для кого предназначались хризантемы, которые так осторожно держала девушка. Тот самый, кого она полюбила, несмотря на преграду в виде разницы между живущими и умершими. Тот самый, с кем она хотела бы разделить все свои прогулки и по магазинам, и по скверам, и по чужим могилам. — Это для тебя, мой милый Вернон. Возлагая цветы, Мива улыбалась от уха до уха, не скрывая ни толики своей радости; словно ребёнок, который наконец-то получил самого большого в магазине игрушек плюшевого медведя на свой десятый день рождения. Впрочем, от кого было прятаться? От деревьев и кустов в округе? Даже жуки и черви, активно способствующие процессу «перерождения» смертных тел, и то сейчас спали. Она постояла ещё минут пять, неустанно улыбаясь, — или даже лыбясь, — после чего её начал легонько пробирать всё ещё не ледяной, но уже прохладный осенний ветерок. Пора было возвращаться домой. С этой мыслью девушка прикрыла глаза и на цыпочках развернулась, уже собираясь искать обратную дорогу, как вдруг… Нет, здесь раньше не было дерева. Точно не пять минут назад. Деревья так быстро не растут. И стены здесь никакой не было: кладбище-то с открытыми участками. Это какой-то высокий могильный камень? Бред: надгробия не делают настолько высокими. А препятствие, в которое буквально лицом упёрлась Мива, было выше неё как минимум на сантиметров тридцать. Двухметровая статуя-памятник-надгробие не вписывалась в границы её понимания, а оттого стало как-то не по себе. Да и снова: откуда бы здесь взялась статуя за пять минут?! И на этом вполне резонные вопросы, пробежавшие у Мивы в голове буквально за несколько секунд, не собирались кончаться. Второй (ну или третьей, если считать наличие чего-то неопознанного прямо за твоей спиной) вещью, которая смутила девушку, был тот факт, что препятствие было необычайно холодным: настолько, что нос начинал мёрзнуть даже от простого прикосновения к нему. Не успев до конца выйти из состояния замешательства, девушка уже хотела поднять голову, чтобы посмотреть, в какой же странный холодный (и судя по текстуре, обтянутый тканью?) камень она упёрлась, как «камень» приобрёл голос и заговорил: — Доброй ночи, Мива. Голос, пусть и с достаточно тёплой интонацией, по своему звучанию оказался ещё более холодным, чем таковым на ощупь казалось тело. Что-то в нём не играло: тембр, интонация, произношение — все были человеческими, но будто сама суть его была какой-то загробной, не присущей живому человеку. «Как смесь утреннего тумана в поле и гула ветра в лесу», — подумалось девушке. Но не только голос был «неправильным». Мива на секунду задумалась, пробежалась по своим предыдущим мыслям и резко поняла: после сказанного им, она назвала препятствие телом? Нет, понятно, что камни не могут говорить, но сходу назвать это человеческим телом? Она всё же опомнилась и отважилась поднять глаза: на том конце её встретил ответный взгляд леденящих душу синих глаз, глаз до такой боли знакомых, что девушке захотелось закричать — то ли от удивления, то ли от нахлынувшей радости. Препятствием, так внезапно возникшим за спиной, оказался не кто иной, как её давным-давно умерший возлюбленный, которого она и навещала в эту ночь. По коже пробежали мурашки. Мёртвые не воскресают: это научный факт. Тогда почему? — Ты ведь… умер… разве нет? — Невежливо с твоей стороны оставлять меня без приветствия. Я ведь с тобой поздоровался. Губы парня тронула тепловатая, но одновременно излучающая холодную ауру улыбка. Он продолжал неотрывно смотреть на девушку, стоящую перед ним в состоянии чуть ли не шока, своими ледяными во всех смыслах глазами. От такого становилось неуютно вдвойне. — Мвх… — не в силах выдать что-либо членораздельное, отрывисто вздохнула Мива и неуклюже отшатнулась назад, окончательно потеряв ещё и физическое равновесие. Спасти её от неминуемого (и совсем не мягкого) падения удалось холодной руке парня, который вовремя подхватил девушку за талию и слегка прижал к себе. Её сознание до сих пор обрабатывало происходящее, поэтому такие хладные объятия помогли немного остудить голову и прийти в себя. Вопреки отсутствию возможности трезво размышлять в данный момент, она всё же решила снова начать разговор: — Я же знаю, что ты умер, Вернон, — местами ломающимся голосом произнесла она, — знаю, потому что узнала о тебе уже после твоей смерти. И всё это время мечтала встретить тебя, дотронуться, пусть и не могла. Тогда как? Как ты стоишь здесь? И как ты… можешь так обнимать меня? На последней фразе голос Мивы затих настолько, что казалось, её слышит только не прекращающий своей унылой ночной песни ветер. Но слух собеседника был куда более чутким, чем она ожидала: он снова на миг расплылся в улыбке, сразу оценив сказанное данным выражением лица. — Тебя это настолько волнует? — ответил на вопрошающий взгляд парень. — Тебя правда сейчас волнует причина, как и почему я здесь? Разве важен не сам факт того, что я стою перед тобой и что мы можем разговаривать и прикасаться друг к другу? Будто в аргумент сказанному, он легонько погладил девушку по спине. — Да и собственно… — продолжил он, коротко кивая в сторону цветов, лежащих подле надгробия. — Ты ведь пришла ко мне с надеждой, не так ли? С надеждой, что увидишь меня, а не камушек полметра на метр. Цветы ведь приносят не памятникам, а тем людям, которые дороги. А я ведь тебе очень дорог… И без того приобнимая Миву, парень сократил расстояние между ними двумя настолько, что теперь стоял уже вплотную к ней, будто бы нависая над её крохотным, по сравнению с его, телом. То ли благодаря чутко работавшему инстинкту самосохранения, то ли из-за окончательного непонимания происходящего, Мива вырвалась из «тёплых» объятий и припала спиной к недалеко стоящему дереву, не забыв при этом ещё и больно удариться. Жалко, что удар не оказался отрезвляющим для сознания: не помешало бы понять, что произошло. …Или же только начало происходить. Не успев и глазом моргнуть (в довольно буквальном смысле), она оказалась грубо вжатой в это же самое дерево тем же самым человеком, из объятий которого так нерационально пришлось вырываться. Теперь она могла почувствовать, насколько же он огромный, по сравнению с ней: теперь, когда он налегал на неё почти всем весом своего тела. И без того путающиеся мысли в голове закрутились в огромный тугой клубок, не пытающийся размотаться; тело будто сомкнуло от непонимания. Миве оставалось лишь смотреть, пытаясь в это время подобрать хоть какие-нибудь слова. Впрочем, даже этого сделать она не успела. Вернон снова её опередил: — Я же знаю, насколько ты меня любишь, или ты думала, что мне только твоё имя известно? Было бы очень глупо, — он прервался лишь ради того, чтобы сильнее наклониться к лицу девушки, — если бы я не знал о тебе ничего, не считаешь? Вот скажи мне, сколько лет ты меня уже любишь? — Ч-четырнадцать… — будто по команде, отозвалась Мива, в голове прокручивая наиболее вероятные рациональные объяснения тому, что делает и спрашивает этот парень. — Четырнадцать лет — это долгий срок, — ответ вышел слишком быстрым и оттого пугающим. — Я много раз слышал, как ты признавалась мне в любви, не только романтической. Ты говорила, что любишь меня и как друга, и как товарища, и даже как часть себя, и как мужчину. Последнее, конечно же, предполагает нечто большее, чем просто платоническую любовь, да? Одновременно со сказанным, он начал расстегивать рубашку на шокированной девушке, вместе с тем оставляя поцелуи на тех местах её тела, которые находились под прежде застёгнутыми пуговицами. Каждый был ужасно обжигающим, только вот не из-за тепла, а скорее наоборот: каждое, даже самое лёгкое прикосновение губ ощущалось так, будто в твоё голое тело больно кинули снежок. Состояние шока не позволяло как-либо мыслить, а оттого и действий никаких Мива не предпринимала. Когда пуговицы на рубашке кончились, она бесполезным куском ткани отправилась в полёт куда-то в сторону, оголяя торс окончательно. Вслед за ней, лёгким движением руки расстёгнутый и сорванный, отправился и бюстгальтер с цветочками. Теперь верхнюю часть тела Мивы могли прикрыть лишь средней длины волосы, но и те не скрывали её даже в меньшей мере. Раздевшему её парню открывался полный обзор. — И ты ещё называла своё тело некрасивым? Брось, оно очень привлекательное. — Ещё один поцелуй остался неприятно холодным следом где-то на груди. В словах Вернона не было ничего плохого, даже напротив: Мива редко слышала комплименты, особенно если речь о внешности, а оттого должна была хотя бы засмущаться от радости, заслышав такое от любимого человека. Но почему-то они не вызывали ни малейшего удовольствия и всячески отторгались сознанием. И не думая останавливаться, парень продолжил: — Ты ведь никогда не целовалась, верно? Та, к кому был обращён конкретный вопрос, не смогла выдавить из себя вообще ничего. Хотя речевой аппарат действовал быстрее разума, поэтому у Мивы сам собой приоткрылся рот, уже готовясь артикулировать ответ. Этим ловко воспользовался Вернон, властно войдя в него языком. Несмотря на то, что это был её первый поцелуй, несмотря на то, что его забрал её самый любимый человек на свете, было почему-то мерзко и как-то жутко. По ощущениям то нечто, творившееся сейчас у неё во рту, напоминало контакт с неприятной скользкой муреной, только-только выползшей из глубин ледяного океана, ещё не успев нагреться от окружающей среды: настолько ужасно холодным казался язык парня. Эта пытка продолжалась и продолжалась, не думая заканчиваться: где-то в кратких передышках между поцелуями одни руки хватали другие и наводили их на разные места тела, словно указывая, что делать дальше, а те, другие руки, покорно слушались и нисколько не сопротивлялись. Да и смысла-то особого в этом не было: когда оппонент сильнее тебя, сопротивление может навредить тебе самому. Впрочем, Мива пассивно делала всё, чего от неё хотят чужие руки, не потому, что у неё была какая-то определенная стратегия выживания в данной ситуации. Причина была куда более прозаичной: состояние шока смешалось с непониманием поведения любимого человека, а также с разочарованием и даже страхом за свою жизнь. Всё это вылилось в простой и тупой ступор вместе с полным повиновением. На мгновение оторвавшись от поцелуев, Вернон вытер закономерно влажные губы, за пару секунд перевёл дыхание и заговорил: — Я слышал, э-э-э… — он даже отвёл взгляд на миг, немного смущаясь. — Я слышал, как ты увлечённо рассказывала друзьям, как сильно тебе нравится идея минета кому-то. Так как у тебя никогда и не было парня, ты всегда в контексте таких разговоров упоминала меня, не так ли? И я однажды видел, как ты даже искала статьи-гайды на тему того, как вообще делать минет. Так что… Сейчас очень неплохой момент, чтобы применить знания на практике, не думаешь? Мива уже давно ничего не думала. Она не могла и не хотела верить тому, что слышит от того человека, которого так долго любила и в каком-то смысле ждала. Много раз она представляла нереальную встречу с ним и то, как она будет себя с ним вести, о чём будет говорить. В фантазиях всё казалось хорошим и невинным: тёплые диалоги о том, какое мороженое вкуснее — ванильное или шоколадное, — робкие прикосновения к рукам, прогулки под ручку, вопросы о жизни. В реальности же любимый человек сейчас пусть и аккуратно, но ставил её на колени вместо того, чтобы гулять под ручку, а вместо мороженого её ждало совершенно другое «угощение». — А теперь будь умницей, ладно? — довольно нежным голосом сказал парень, не забыв при этом ласково потрепать Миву по макушке головы. Что-то в этом жесте казалось противоречивым, несмотря на то, что выглядел он довольно искренне. Ей стоило всего лишь наблюдать, потупив взгляд, за тем, как парень расстёгивает ширинку. Больше делать ничего не хотелось. И не получалось, даже если захотеть. Мозг судорожно пытался анализировать каждое происходящее действие, пытался ухватить причину, мотивацию — да хоть что-нибудь, что объясняло бы такое странное поведение Вернона: его слова, его маленькие жесты вполне себе подпадали под общую картину его образа в голове Мивы; но вот его действия и цель совершенно не соответствовали образу хорошего, добропорядочного, а главное — любящего парня. Хотелось бы ещё сказать, что это не было похоже на его заботливую часть, но если подумать, то в каком-то смысле он всё ещё заботится: по крайней мере, он не поступает грубо, старается делать всё нежно, но… Толку-то? Даже волчата и львята, будучи детьми хищников, могут заботиться о своих более маленьких друзьях-животных, а потом, абсолютно случайно, разорвать их на куски во время игры. И толку от такой заботы? Отчаянные размышления наконец-то выбили девушку из состояния полнейшего шока, и она попыталась задать хотя бы один рациональный вопрос за эту ночь. — Верно-… Но не то чтобы ей было позволено это сделать. В момент артикуляции огубленного гласного в его имени, парень одним плавным толчком вошёл в рот Мивы практически наполовину. Из-за внезапности движения она даже испугаться толком не успела: момент был выбран слишком хорошо, и всё произошло молниеносно. Осознание происходящего начало приходить к ней лишь с первыми короткими фрикциями, от которых появлялась тошнота одновременно с ужасом. Она на всякий случай проверила взглядом, что входит в её рот: это был вполне себе член, такое-то уж ни с чем не спутаешь — слегка смуглая влажная от слюны плоть, выступающие вены — абсолютно всё было характерным, знакомым, привычным, как у обычного живого человека. Вот только почему внутри было такое ощущение, будто к тебе в рот заполз угорь, ну или какая-нибудь водная змея, которых только что вынули из жидкого азота? И почему вкус у этого «существа» был такой, словно оно тает и разлагается одновременно? Даже у человека, который первый раз берёт что-то такое в рот и не знает, какой вкус должен быть «нормальным», такое вызвало бы отторжение и немедленный рвотный рефлекс. У Мивы сжалась глотка от такого мысленного сравнения и вместе с тем от ни на секунду не кончающейся паники. Пытка, через которую она проходила, резко превратилась в какой-то сюрреалистичный кошмар, сводящий с ума, добивающий до конца, до полного безумия. Человек перед ней не был живым, но и не был мёртвым: это был даже не человек. А если это не человек, то кто он? Призрак? Инкуб? Сам дьявол во плоти? Кто ещё мог бы иметь настолько ужасающее по ощущению тело? И почему он выглядит как он? Почему при этом пытается заботиться, как и он? Мива хотела бы понять. Воздуха стало катастрофически не хватать. Захлёбываясь и находящейся во рту плотью, и слюной в горле, и даже поступающим через нос воздухом, девушка стала закрывать глаза. Вернон, конечно же, не мог этого не приметить, и с небольшим беспокойством вышел из её рта, освобождая наконец дыхательные пути. Такой резкий наплыв воздуха помог не потерять сознание, и Мива снова, к сожалению для неё, могла воспринимать окружающий мир и происходящее в нём. На мгновение в её голове проскользнула мысль, что, возможно, это уже конец, и теперь её оставят в покое, что кошмар наконец-то кончился, и можно проснуться, и можно… — Извини, я немного выпал из реальности, — приторно милым (пусть и не намеренно) голосом сказал мучитель, после чего опустился на колени. Тогда он притянул опирающуюся на ствол дерева девушку за подбородок и очень коротко, но мягко поцеловал ту в лоб. В какой раз его жесты расходились с остальными действиями. — Я знаю, какое желание было для тебя самым главным… Ты, конечно, вдоволь игралась со своими фаллическими игрушками, но ты ведь всегда мечтала, чтобы первый раз с кем-то живым у тебя был именно со мной. Я ведь прав, не так ли? — Он плавно протянулся к девушке и аккуратно взял её на руки. — Так почему бы мне не исполнить твою мечту? Слово «мечта» в контексте сказанного звучало извращённо, вульгарно, совершенно не к месту. Всё его значение было искажено, вывернуто наизнанку и высмеяно уже лишь тем, кто его сказал. В нём не было ничего светлого и сладкого: даже само звучание слова отзывалось болью в висках у Мивы и могильным холодком. Её же психика стала помалу сдавать, не желая перципировать ту жуть, которая сейчас творилась на этом проклятом сто раз кладбище. Когда с неё с легкостью стянули штаны и нижнее бельё и высоко подняли над землёй, уперев в дерево спиной, по щекам её покатились горячие слёзы. — Не надо… — буквально одними губами сказала девушка. Возможно, её услышат, возможно, к ней прислушаются, и возможно, над ней сжалятся. — Всё будет хорошо, не волнуйся, — настолько искренне невинная улыбка последовала за этими словами, что захотелось рвать на себе волосы от отчаяния. — Ты ведь уже привыкла к игрушкам, будет не так больно. Потерпи чуть-чуть. — Не надо, пожалуйста… Последнее слово практически оборвала первая фрикция, скорее напомнившая пронзание длинной острой алебардой с лезвием из холодной как лёд стали, нежели хоть что-либо, связанное с сексом. За ней последовали следующие, более энергичные толчки, одновременно с которыми слышались даже какие-то сдавленные стоны парня, уносившиеся вместе с ветром, и он даже не двигался слишком агрессивно или резко — отнюдь. Но только Миве уже было всё равно. С каждой фрикцией у неё немели и отключались разные части тела: вот больше не хотят открываться глаза, вот ноги стали абсолютно ватными и накренились к земле, а вот и руки больше не собираются двигаться… С последним, самым сильным толчком, внутри неё разлилось что-то мутное, как оттаявшая вода, и такое же холодное. Это совершенно точно не было семенем, и Мива понимала это последними остатками сознания: ведь живое семя дарует новую жизнь. В ней же растекалось нечто другое: по её лону, внутренностям, даже по жилам теперь текла сама смерть, обволакивающая своим загробным холодом, усыпляющая и успокаивающая. Больше не будет ни прогулок, ни свиданий, ни даже фаллических игрушек — да и как-то неважно это всё теперь: хочется просто погрузиться в сон, от которого никогда не пробудишься. Когда спишь ночью, ведь неважно, что с тобой происходило днём — и разум, и тело очаровываются лишь сном. Для спящего не существует иного мира, только мир грёз. Последним, что ей довелось услышать перед окончательным погружением в вечный покой, было наполовину маниакальное, наполовину ласковое «Ich hab’ dich auch sehr lieb», вырвавшееся с каким-то рыком из уст парня. С беспокойным видом он опускает обмякшее тело на землю, пытается похлопать его по щекам и даже заговорить с ним. — Мива? Но тело больше не отвечает.