Часть 1

      Стах рассмеялся — и вдруг осекся, пытаясь вовремя услышать в себе, как на смену веселью снова явятся вина и скорбь. Остановиться, найти в себе стержень, не сдаться прошлому поражению…       А они все не приходили.       Он был пьян. Ему было тепло, по всему телу разливалась приятная усталость, он просто хотел сейчас еще немного побыть в этом мгновении, где в доме много народу, Форель смеется, мелкий шкет Спичка таскает со стола печенье, а Тёмка открывает еще бутылку. Не пили давно, но сегодня есть повод: утром пастухи увели стада. Город перезимовал. Выжил.       Все знали, что выживание неизбежно. После Песчанки любые другие проблемы казались временными, мелкими, недостойными внимания. Просто… Просто после пожаров, после похорон, похорон и снова похорон, после полупустых улиц и долгих, тяжелых прощаний наступила суровая, злая зима — наступила, и, в положенный срок прошла. Теплое солнце касалось окон весь вечер, и он был пьян весенним воздухом, пьян надеждой на будущее, пьян простенькой травяной водкой — ни в какое сравнение она, конечно же, не шла с твирином, но магия твири ушла навсегда. Ушел Многогранник. Ушел шепот духов, ушли видения, недоступные ему самому, но уводившие прочь дорогих ему людей.       В мире без магии, без чудес, без рвущей из человека жилы, наизнанку его выкручивающей ответственности, Стаху жилось куда как привольней. То желание убежать с армией чтобы забыть о прошлом, теперь вспоминалось как блажь. Покинуть дом Учителя, покинуть всех знакомых, больше никогда не идти по этим улицам, не дышать этим воздухом? Как будто для этого ждал столько лет.       Медведь меж тем закончил с бутылкой. Стакан Стаху принес, а потом — чудной, вот всегда чудной был и странствия его не изменили — сел на пол, спиной к кушетке прислонился.       — Укачало, ноги не держат? — Форель зыркнула, фыркнула, но не всерьез, без злобы. Стах уже совсем не понимал, что у них там происходит, в их рыбомедвежечных отношениях, да и лезть не хотел.       — В ногах правды нет! — Медведь махнул в её сторону стаканом. — Зато правда есть в том, чтобы не путаться под ногами, когда ты понесешь с кухни курицу. А она, между прочим, уже давно как подгорает, чуешь запах?       Стах запах не чуял, а вот Форель ахнула — и её как след простыл. Темка глумливо усмехнулся, и отпил из своего стакана. Странно было: хоть шутки у него дурацкие были через одну, губить ужин — это уже какая-то вообще жестокость. Пьяный уже, что ли?       — Успеет она? — Стах потыкал его пальцем в плечо. Не, не падает вроде, не шатается.       — Чего б не успеть, я ту курицу еще час назад с огня снял. Все ждал, когда вспомнит, — в самом деле, не падал. Голову запрокинул, затылком на кушетку приваливаясь, глаза прикрыл. — Чего ты меня тыкаешь? Не помер.       — Да думаю, подобает ли многомудрому Учителю так вот раскладываться, в то время, как ничтожный ученик сидит…       — И занял собой кушетку так, что многомудрый учитель на нее рядом уже не влезет, — Тёмка ухмыльнулся. — Спичка влез бы, а я нет.       Места на кушетке для него бы в самом деле было маловато, но имелось-то в виду, не стоит ли ему это самое место уступить! А этот — вместо того, чтобы встать там, ну или пересесть — сполз, и уже совсем привалился спиной к ногам Стаха. И затылком ему в коленку уперся.       — Удобно тебе, многомудрый? — Стах как-то опешил, но отодвигаться не спешил. — Не давит ничего?       — Как ученик и младший, не подвергай сомнению деяния учителя и подпирай многую его мудрость дальше.       Несколько месяцев они шли к этому — долгим, тяжелым путем. Само слово «учитель», раньше принадлежавшее другому, потом принадлежавшее боли, смерти и отчаянию, теперь объединило их. Избыть свою тоску Стах долго не мог, и частенько казалось, что жизнь навсегда уж кончена, стала бессмысленной и пустой — но самой худшей тоске оказалось не устоять перед наивной искренностью Медведя. Человек, столицей не испорченный, в самом деле…       «Куда я без тебя?». «Стах, оставайся». «Отец хотел этого, говорил о тебе, писал о тебе, думал о тебе». Сколько их было — маленьких шагов навстречу? Слов наставления, слов дружбы, слов поддержки? Слов брата, хотя братьями они так и не стали. Слов друга, вопреки тому, как Стах эту дружбу предал — и не раз предал.       — Ну, только ради сохранности мудрости, — он правда смотрел за угол, в кухню. Думал, надо ли встать и помочь Форели с курицей. Думал, не принести ли чайник. Думал, какие такие срочные дела могут и должны заставить обязательно встать прямо сейчас — а пальцы его лениво ерошили волосы Тёмки, и тот глаза прикрывал сонно.       Но это был — кажется — все же не тот случай, когда руки менху знают, что делать даже когда сердце сомневается.