Часть 1

Эдмунд думает, что всё обойдётся, что они вновь приживутся здесь и всё будет хорошо. Только Питер со злобы пинает камень, потеряв равновесие, падает в траву и воет в землю, и становится понятно: не обойдётся. Питер орёт на него, заметив, что он смотрит. Питер лет двадцать на него не орал. Эдмунд лет десять на него не обижался. А теперь из-за красных глаз и грязного подбородка старшего брата всё откатывается назад, и Эдмунду снова десять, и он в сердцах взрывает землю мыском туфли. Земля летит Питеру в лицо. Эдмунд бежит от него галопом. Он прячется за доспехами, на которые вообще-то нельзя даже дышать, Питер бьёт кулаком по стене и проносится мимо. Эдмунду страшно. Он еле дышит, сдерживает непонятные и неестественные слёзы (он лет двадцать не был десятилетним мальчишкой); старается не обозлиться в ответ, потому что это же Питер, спокойный и рассудительный, это просто минутная слабость, которую он себе позволил, а на самом деле он не такой. «Не такой», — твердит про себя Эдмунд, а потом Питер собирается утопиться в озере. Молча и с пустыми глазами. В рубашке и брюках шагает с рыбацкого мостика, Эдмунд не по-детски рвёт на себе волосы, потому что не умеет плавать, кричит что-то далёкой Сьюзен и кидается за ним. Потому что как будто должен. Очухивается он перекинутый через чьё-то колено, вода рвётся изо рта, по спине кто-то нещадно лопатит, в заложенные уши ему вопят и рыдают. Бледное искривлённое и мокрое лицо Питера похоже на ангела смерти, только очень жалкого и зарёванного, какими могут быть ангелы смерти в тринадцать лет. Питер вытирает воду с лица мокрым рукавом. Эдмунд видит, что он живой, не утопленник, не суженый наяд, губы у него не синие, а глаза не покрылись лягушачьей плёнкой, и чувствует, как по щекам течёт что-то обжигающее. Это хорошо. Сейчас слёзы — это хорошо. Он, Эдмунд, значит, тоже живой. Но вода вытекает из ушей, и этот момент придыхания, осознания, остановки между ударами сердца рушится. Сьюзен утирается косичками и взрывается визгливым возмущением, до смерти напуганная выходкой мальчишек. Она кричит на Эдмунда, ведь не допускает мысли, что это Питер первым сиганул в воду, Эдмунда же обвинить проще: не умеет плавать, а, такая бестолковая голова, зачем-то учудил историю!.. Эдмунда её визг раздражает, он вспоминает, что вот эта скотина перед ним, его старший брат, вздумал топиться, и его страшная злость прыскает наружу оскорблениями. Ни он, ни Сьюзен не умеют быть тактичными, когда очень переживают. Питер умел когда-то, но теперь он кричит, будто оправдывается: «А тебя, дурачьё, никто не просил топиться со мной! Чем ты думал?!» «Сам дурачьё, сам, сам, Питер, как ты мог?!» — кидается на него Сьюзен, повышая голос ещё на октаву, так что последние птицы в округе разлетаются, и пытается не зарыдать. Ей до помертвения в пальцах страшно слышать, что говорит Эдмунд, ни в какую не хочется верить ему и так легко думается, что он лжёт, но Питер не возражает, и в глазах его пусто, и Сьюзен чувствует, как мертвеет в груди. «По-че-му?!» — не понимает она и хочет схватить его за руку, а Эдмунд пытается взять его за грудки, чтобы худо-бедно встряхнуть и призвать к ответу. Но Питер поднимается и быстро уходит, чуть ли не бежит с ревущей и ничего не понимающей Люси на руках. Питер не такой, — Эдмунд и Сьюзен переглядываются. И обоим тошно и кажется, что, спешно и нечаянно уходя из Нарнии, они там оставили что-то важное. Питер сидит на кровати и смотрит на свои руки. Именно это видит Эдмунд, когда просыпается среди ночи. И пугается. У Питера закатаны рукава и напряжены растопыренные пальцы. Эдмунд серьёзно бегает глазами по его кровати, ища нож, или ножницы, или осколок стекла, или мастерок из кладовки, но Питер тихо заверяет, что всё хорошо и он ни о чём таком больше не думает. — Я бы убил тебя, если бы ты сделал это напротив меня, — говорит Эдмунд и хмурится. Питер на него не смотрит. Питер смотрит на свои руки, и в глазах его пусто. Ему требуется много сил, чтобы свести напряжённые пальцы в кулаки, он откидывается на подушку, снова разбивает кулак о стену, и кипит от боли, и ненавидит, как жалко это всё выходит. Эдмунд не может заснуть под его скулёж. Мама говорит, что Эдмунд очень вырос, и улыбается как-то гордо, подразумевая не только ставшие ему слишком короткими штаны и слишком маленькими — ботинки. Эдмунд больше не болтается с хулиганами, не дразнит девчонок и не крадёт из класса мел, чтобы кидать им в собак, живёт душа в душу с Люси, почти что терпит Сьюзен и делает больше, чем от него можно бы ожидать. Одно только огорчает маму в Эдмунде: он до сих пор не может ужиться с Питером. — Мальчики, я вас не понимаю, — вздыхает она, включая свет, когда они тайком, еле волоча ноги, возвращаются домой. Эдмунд с разбитыми бровями и разошедшейся по швам сумкой поддерживает брата, а на том живого места нет, он избит до крови. — Это ты его, Эдмунд? — мама содрогается и тихо плачет, когда Питер сквозь закусанные губы всхлипывает от боли. — Эдмунд? Разве ты такой? Разве не любишь своего брата?.. — Да, я ненавижу этого тупицу, — совершенно спокойно отвечает Эдмунд, помогая ей дотащить Питера до софы, а затем приносит лёд, йод и всё, что нужно. — Таких, как он, больше не сыщешь не то что в нашей стране, но и там, где живут одни чудики… — Эдмунд, даже не думай так говорить о Питере. — Ты не знаешь его, мам. Он уже не наш добрый малый Питти, он придурок неуравновешенный, — Эдмунд проводит мокрым полотенцем по следу от ботинка на ноге Питера, как вдруг мама бьёт его по руке. После того, что было сегодня вечером, это кажется нежным поглаживанием заботливой ладони, но для Эдмунда больнее и обиднее всего. — Не смей. Никогда. И больше пальцем его не трогай. Взгляд мамы такой убитый. У Эдмунда мелькает мысль во всём сознаться, потому что мама несчастна: думает, в её младшем сыне живёт огромная злоба, — но затем он смотрит на распухшее и краснющее, как помидор, то, что осталось от лица Питера. Сдать его — и дело с концом? Эдмунд не такой. Даже если Питеру противно и он сам порывается признаться — хоть совесть в нём осталась прежняя — Эдмунд не позволит. Ему отчего-то хочется нести себя в жертву ради того, чтобы мама не переставала считать Питера ангелочком, — такой геройский, причём совершенно неблагодарный мазохизм. Эдмунд сказал Питеру: «Когда прекратишь это, тогда и придёшь к ней на отпущение грехов, а меня возведёшь в мученики. А пока — разве тебе не было бы мерзко рассказывать ей, как тебя отпинали под мостом, обещать, что больше не пойдёшь туда, а потом снова идти и снова быть боксёрской грушей?!» «А тебе не мерзко обещать ей, что больше не будешь избивать меня…» «Так я-то этого и не делаю, балда!» — Эдмунд, рассердившись, даже плюнул ему тогда под ноги. Питер этим летом абсолютно тупоголовый. В школе ему вышибли все мозги, ведь он участвовал в каждой потасовке. Нет. Не так. Он был главным героем каждой потасовки. Маме об этом знать незачем, потому что она никак не может повлиять на Питера: у Питера нездоровое желание калечить себя, винить себя и сомневаться в каждом своём шаге. А ещё быть падким на оскорбления и улюлюкания. Питер — тоже чёртов мазохист. — Мне кажется, он тоже заслужил упрёка, — равнодушно произносит Эдмунд, указывая на своё лицо. На самом деле, он и сам забыл о своём «раскрасе», но стоило до тронуться до лба, вытирая полотенцем пот, как боль дала о себе знать. Мама сжимает губы так, что их становится совсем невидно. Оборачивается к другому сыну, перебирает его грязные золотые волосы и спрашивает безжизненно: — Что происходит, Питер? Будто знает. Видит сквозь старательно прикрываемые им веки и всю эту глупую игру Эдмунда. Питер не умеет врать и не станет. И сколько бы они не разыгрывали этот спектакль, ему каждый раз хочется, чтобы его всё-таки запинали до смерти. Только чтобы не лежать вот так перед мамой. Только ради не… Совсем не ради неё. Для себя. Потому что он трус. Потому что всё, что кричат про него, правда. Он недостоин, и оттого всё в нём кипит и бесится, возражая неспроста, и он мечется, и хочется рычать… — Сам лезешь под руку! — огрызается он, вскакивая и пугая маму. — Ведь я тебе говорил, бесто… — Видишь! Вот видишь! И как мне жить, скажи на милость?! Эдмунд посылает ему сигналы заткнуться. Питер с треснутой о камни башкой неправильно туго соображает. Эдмунд благодарен Люси за то, что она возвращает им прежнего уверенного Питера, — ненадолго, ненавсегда, но он хотя бы двигает своим вечно опухшим лицом, пытаясь изобразить улыбку. Питер понимает, что он не тот старший брат, каким должен для них быть, что для Люси он самый дурной пример, и это… Чёрт, Эдмунд видит, что это делает хуже. Характер Питера портится на глазах. Вообще-то старший брат должен присматривать за младшим, но то ли Питер стал в край безответственным, то ли просто от всего сердца доверяет Эдмунду… Короче, Питер бедовый, и Эдмунд не знает, почему с ним одним случилось такое помутнение. Сьюзен стала намного добрей и терпимей после той прошлой жизни в Нарнии, Люси — смелее, но осмотрительнее, и теперь она несколько раз подумает, прежде чем пойти к незнакомцам в гости. Сам Эдмунд? Наверное, стал разумней. Всё теперь видится по-другому — потому, что взрослеет, или потому, что уже не смотрит на мир как на стан одних врагов. А вот Питер и так был отличным. И шаги его всегда были верными, и не оступался он ни разу, как помнит Эдмунд. И был он Верховным королём, и Великолепным. А теперь — трясётся, словно его вытолкнули на канат и открыли его глазам пропасть, только донельзя плохо он на нём балансирует. Не умеет? Что изменилось? Почему нельзя, как раньше, быть милым покладистым Питером? Питер смеётся над шуткой Сьюзен и идёт, раскачивая взятыми с Люси руками. Нечасто они все четверо могут договориться между собой, чтобы выйти гулять вместе, но так получилось, что и Питер, и Сьюзен, и Эдмунд сказали для отговорки, что им нужно в библиотеку. Питер покраснел, как всегда, когда его уличали в неумелой лжи (что было довольно редко, потому что редко он лгал, тем более — Люси), Эдмунд сказал невозмутимо: «Надо же, как совпало», а Сьюзен, чтобы выручить их всех, действительно принесла книги. Люси прощает им всё на свете, когда они вместе. Взгляд Сьюзен снисходительно говорит: «Что бы вы без меня делали?» — у Эдмунда есть пару идеек для ответа, но он молчит. Ему нравится, когда всё вот так хорошо. Но едва он мысленно произносит это, как сзади их окликают. Питера окликают. Сглазил, твою мать. Питеру кричат про замечательных сестрёнок, и Эдмунду приходится цепляться за его локоть и тащить вперёд. Сьюзен мудро ускоряет шаг, и, может, всё бы обошлось и кулаки Питера удалось бы удержать, но Люси обернулась. «Хорошо тебе иметь три старших сестры, да, малышка?» — спрашивают у неё, и, прежде чем она соображает, что к чему, Питер рычит и несётся назад. Сьюзен кричит. У неё опять получается так визгливо и противно — Эдмунд хотел бы никогда больше не слышать её крик — она хватает Люси за плечи. А та хочет побежать и заслонить собой Питера, потому что маленьких девочек врядли будут бить. Врядли. Сёстры держатся друг за дружку и вскрикивают от каждого удара, что получает Питер. Эдмунд орёт им, чтобы уходили. Сам протискивается через мясорубку, дёргает Питера за штанину, Питера, который не слышит, не видит и не думает в тупой ярости. — Кретин, мог хоть не при девчонках?! — взрывается Эдмунд, не отдышавшись, когда они залетают в пекарню и падают за витриной. Он еле уговорил Питера сдрапать. В спину выкрикивали много чего, Питер ломал себя и не тормозил только ради вовремя упомянутой Эдмундом Люси. — Что, так сложно стерпеть? Держишь голову прямо и просто идёшь: они сзади, они в дерьме, Пит, не обделывайся сам и не лезь в их дерьмо, — горячо шепчет Эдмунд. Он высматривает глаза Питера, чтобы вызвать его совесть, но тот смотрит наверх, в окно. Хлебный дух приятно забивается в нос. Они — «оборванная шпана» — обваленные в грязи и воняющие потом, невероятно органично смотрятся среди красивых буханок и завитых пышек, — Эдмунд усмехается. Ему видится эхом, как они сидят в пещере, измазанные чёрной кровью, снаружи грохочут шаги троллей, а они оба почти без сил. Питер улыбается так, как ему вообще-то не положено, поднимает меч и спрашивает, пойдёт ли Эдмунд за ним на смерть. А Эдмунд, для которого, как и для всей страны, улыбка государя подобна бликам солнца в золотой гриве Льва, даже обижается. Куда угодно, чёрт бы тебя побрал, Питер! Король подмигивает и уходит дымкой. Перед Эдмундом — мальчишка с набитой рожей, которая уже давно не приходит в норму — просто не успевает до следующей драки — мальчишка смотрит в окно, и в глазах его пусто. Эдмунд морщится. Чувствовать себя старше Питера — ненормально. Страшно, будто рухнула стена крепости, а Эдмунд в одиночку пытается выстроить её заново из раскрошившихся камней. Питер крошится до песчинок. — Ладно, — говорит Эдмунд и поднимается, заметив, что к ним направляется человек со шваброй. — Пойдём умолять Сью, чтобы она не выдала всё папе. Она очень за тебя боится. Кстати, раз мы шли в библиотеку, заскочим за словарём, потому что я уж и не знаю, как ещё тебя обозвать. — А ты, выходит… не боишься, — бурчит Питер. У Эдмунда подгибаются колени и возникает желание оставить его на растерзание пекарю. Но он — Питер — такой обречённый, такой жалкий мальчишка, что Эдмунд стискивает зубы. Вылетают из пекарни так же стремительно, как и залетели. — Иди к чёрту, — выдыхает Эдмунд. Воздух леса прочищает внутренности и освежает дух — в Нарнии всё до малейшей иголочки живительно. Эдмунд чувствует себя отлично, туника больше не болтается на плечах, а ножны не стелятся по земле. Люси вымахала за пару дней и теперь достаёт ему до подмышки, но смеётся по-прежнему звонко и радуется каждому кусту. Сьюзен пытается держать осанку, пробираясь под корягой — выглядит уморительно, но Эдмунд не прыскает со смеху, не ребёнок всё-таки. Он встречает ветер в лицо и думает, что здесь-то, конечно, Питеру нечего терзаться, и смотрит на златоволосую фигуру впереди. Но это не тот, кого все с замиранием сердца ждут. Это мальчик с разбитым лицом. Просто Питер с рассечённой губой. Не больше. Эдмунду кажется, что он на пару дюймов выше Питера, но он молчит и шагает за ним, наблюдая. Питер злится, что Нарнию постигла беда, злится, что не может отыскать дороги, злится на Каспиана, который на самом деле славный человек, но у Питера свои причины. Эдмунд видит, как Питера коробит, когда он говорит: «Мы здесь не для того, чтобы занять твой трон». Взгляд его достаточно прямой: «Займу, если что-то сделаешь не так», и Каспиан это видит. Каспиану тоже пятнадцать — кажется, Питер нашёл себе равного соперника. Только Каспиан не поступает, как идиот, не хочет доказать сам себе, что он король, и не тешит своё эго. Каспиан смотрит на Питера и видит просто мальчишку, Сьюзен смотрит на Питера и видит просто мальчишку. Кучка, что они называют своей армией, смотрит на Питера и видит просто мальчишку. Питер смотрит в отражение в осколках льда. И видит своё лицо. И разочарован. Эдмунд недоумевает: а что, чёрт возьми, он ожидал там ещё увидеть?! Эдмунд смотрит на Питера и видит Питера. Как и Люси, которой вообще неважно, хоть король он, хоть дух козлорогий. Питера давит, ожидания от Верховного короля всё равно что горы на плечах, только нет Верховного короля — не вернулся. — Питер косится на Эдмунда Справедливого и завидует его стати и стойкости. Доведённый до ручки оттого, что всех подвёл, он срывается на Каспиане и непрочь подраться на смерть. Не ради трона, Нарнии или чего ещё, а для себя. Чтобы стало легче. Каспиан, напротив, не испытывает желания умирать. Питер уходит, распинывая камни, Сьюзен запальчиво, так, чтобы не услышали другие, произносит ему вслед: — Истеричка. Он взрыкивает, словно теряет дыхание, запинается, а потом ускоряет шаг и исчезает за деревьями. — Нельзя так, Сьюзен! — восклицает Люси, всплёскивает руками и бросается бежать за ним. — Нет времени с ним нянчиться. Это наше последнее и единственное укрепление, а Мираз доберётся сюда в два счёта. Нужно собрать совет. Сьюзен пытается говорить ровно, но слышно огорчение и досаду, слышно, как осыпается вера — терять веру в Питера даже на миг физически плохо, Эдмунд знает. Люси ощущает, что рука, остановившая её, дрожит. — Разве можно?.. Без Питера-то?.. — спрашивает Люси. — Справимся. — Без Питера-то? — повторяет Эдмунд и качает головой. — Вы как хотите, а я за ним. Сьюзен готова уже спорить не по-королевски, чтобы Эдмунд не уходил, чтобы и он её не бросал. Но он удаляется, идёт спиной вперёд и разводит руками: — Это наша истеричка, мы за неё отвечаем. Остынь, Сью, но совет собери, это верно; и не волнуйся, Люси, я приведу его до ночи. Сьюзен гулко звенит пустой тетивой, в ушах будто колокол. Она идёт искать Каспиана, ничего другого ей и не остаётся: не бежать же за Питером, нет, она больше не маленькая и не будет вечно держаться за его руку. Она увлекает Люси за собой, а та молча молится, чтобы братья на самом деле не подрались. Они, даром что короли, иногда бывают очень глупые. Питер находится на обрыве, с которого виден изгиб реки. Эдмунд про себя готовится хватать, если он рванёт вниз, терпеливо ждёт, пока Питер соизволит к нему обратиться. Не хочется его злить. Питер смотрит, как светлый пролесок смешивается с тёмным, словно застывшая картина сражения: конница врубается в пехоту. Было бы неплохо позвать на подмогу этих воинов, но они спят мертвецким сном, напившись воды из Беруны. Солнце садится красным далеко, за тёмной зеленью, и это — сердце трепещет — до боли напоминает их старые нарнийские знамёна: алый лев на зелёном поле. — Красиво, а, Эд? — тихо спрашивает Питер. — Это ты брось. Питер удивлённо оглядывается. Эдмунд глядит на него совершенно серьёзно, даже сурово. Питер ёжится под этим пронзительным взглядом, и инстинктивно — трусливо! — пятится, и, не найдя под ногой опоры, оступается. Эдмунд ловит его рукав, нитки трещат, вторая нога Питера проскальзывает на глинистом краю, и они оба кувыркаются по крутому склону вниз. Эдмунд изрыгает ругательства хлеще дряных сапожников, беря Питера за грудки и тряся его с силой, которая теперь у него имеется. — Уши надрать бы тебе за такие выражения, — рассеянно бормочет Питер. — Где ты этого нахватался?.. — В подворотнях, пока искал старшего брата, а тебе какое дело? — Эдмунд ещё держит себя в руках, раскачивая Питера туда-сюда, иначе сам бы уши ему надрал. — Знаешь, кто ни с того ни с сего любуется природой и начинает заливать про «красоту»? Кто хочет надышаться и насмотреться напоследок?! Ты чего удумал?! — его глаза совершенно дикие. — Отстань, Эд, — Питер хочет вырваться из его хватки, — ничего я такого не думал. — Последнее, что мне нужно, — это чтобы ты окочурился здесь — даже не дома! — Я давно говорил тебе, что больше о таком не думаю, — отрезает Питер. Эдмунд пялится на него испытующе и с большим подозрением. — Это тогда я… по-уродски поступил. Тогда, на озере у профессора. Просто душа в миг вся... скоряжилась, что ли, — знаешь, как это? — Как коряга, то есть? — Да… Думал, больше жить не смогу. — А теперь? — Эдмунд не отступает. Питер похож на грубую, ещё не отёсанную статую в свою честь, с лишними кусками глины на щеках и волосах, и оттого живые глаза выглядят чуточку жутко. И пусто, пока он думает, как ответить. — Живу, — глухо говорит Питер, смотря сквозь Эдмунда, и тот закатывает глаза. Живёт он. А нормально сказать? — Только Нарнии я не чувствую, — Питер оглядывает Эдмунда с головы до ног, тоже наверняка грязного, но не грязь его заботит. — Я не чувствую, что когда-то здесь был, — умом знаю, понимаю, а телом… Питер — пятнадцатилетний мальчишка из лондонского метро. Самый настоящий. — Магии на меня не хватило, или мне не положено, или я не заслуживаю. — Наверно, не заслуживаешь, — соглашается Эдмунд. И на выразительный взгляд брата отзывается: — Что? Дело не в том, кем ты «когда-то был». Я тоже много кем был, если помнишь. Питер смотрит на разумного до чёртиков Эдмунда. Вспоминает маленькое бледное лицо, а на нём — страх, как у зверька, и голая детская ненависть — Питер обозвал его свиньёй и собрался отлупить за то, что он обидел Лу. Одна из самых неприятных картин в памяти. — Намекаешь на то, что я изменился к худшему? — устало спрашивает Питер. — Да нет, прямо говорю. В народе тебя бы прозвали Питер Спесивый. Питер раздражён и хочет буркнуть: «Ой, да заткнись!», но вдруг понимает: не может. Просто не может. Какая-то сила накинула на него новые горы, и он упал, раздавленный, и не получилось разомкнуть губы. Питер тихо стонет: не осталось сил. — Слушай, Эд, — кое-как шевелит он языком. Эдмунд встаёт, отряхивается и протягивает руку, чтобы помочь. Питер сгребает в кулак землю, руки не подаёт, и слова слетают осколками лезвия: — Эд, тогда бери командование на себя. Он выглядит таким сломленным, словно ему это позволено. Эдмунд подумал бы, что брат сваливает ответственность на него, если бы не знал, как он дорожит ею. Дорожит доверием, оказанным когда-то Асланом, дорожит отданным ему правом. Если Питер отказывается от всего этого теперь, сам признавая себя недостойным, это уже чёрт как много значит. Для Эдмунда. Но не для Нарнии, отчаянно пытающейся выплыть. — Я-то возьму, — отвечает Эдмунд. — Я-то что-нибудь придумаю. А ты выдержишь просто сидеть и смотреть? Не слишком ли это сложно? В вопросе и есть издёвка, и нет. Питеру нужны и локоть для опоры, и пинок под зад. Он поднимается медленно, как спросонья, не замечает протянутую Эдмундом руку. Думает неизвестно о чём. Эдмунд застаёт его в одном из коридоров кургана ночью и сперва пугается, потому что он стоит без света, бледный, как приведение, и пялится на стену. Эдмунд делает круг факелом у его лица, словно разгоняя злых духов. Питер вздрагивает. — Ты раньше не ходил во сне. — Я не хожу. — А как же ты сюда забрёл? — А ты? С минуту они играют в гляделки (Эдмунд первым жмурится, чёрт!), у каждого на языке вертится, почему они проснулись и что их позвало, но ни один не может сформулировать мысль. Странно. Эдмунд переводит взгляд на стену и насилу пытается разглядеть стёршиеся рисунки при скудном свете. — Я грешным делом подумал, что ты на себя любуешься, — произносит он, удивлённый. — Погоди, у него что, змея во рту? — Так изобразили змееуста. — А это что за минотавр о двух головах? — Человек с сердцем быка. Эдмунд снова косится на Питера, потому что отвечает тот не по своей воле, будто кто-то шепчет ему на ухо, — вроде жуть, но у Эдмунда не бегут мурашки. Он и сам знает, что значит крысиный хвост у фигурки сверху и почему быка тащит прочь нечто с орлиными лапами вместо ног и крыльями за спиной. В сердце где-то знает, а в голове — ни понятия. — Что это, людские пороки? — Может быть. Кто разберёт эту древность, — похоже, Питер вышел из транса. Он проводит пальцами по стене. За пальцами остаётся тёмный след. Эдмунд отдёргивает его руку от камня и уже рвёт лоскут туники, мысленно коря его за беспечность, как вдруг видит: пальцы Питера чистые. Ни царапины нет, ничего, кроме пыли. — Но это же кровь? — Эдмунд разглядывает блестящие в свете факела полосы и ведёт поперёк им своим пальцем. И касается пальцем языка. — Эд, Господи! — морщится Питер, и теперь уж он отдёргивает руку Эдмунда. — Как маленький! — Это кровь, — задумчиво произносит Эдмунд. — Не скажу, твоя или нет, но свежая. Больше они ничего не говорят, факел догорает, но они не могут оторвать взгляд от росписи. Здесь, кажется, есть все животные, какие обитают в Нарнии, и те, что из других государств, и те, которых они никогда не видели. Только льва они, как ни стараются, как ни хотят, не находят: человека, что душой лев, львом и малюют, но его здесь нет. Они не догадываются проследить за кровавой дорожкой и не слышат, о чём нарисованный лев беседует с нарисованным королём. Фигурка Питера очень маленькая и хрупкая по сравнению с Миразом. Тельмарины издалека гогочут, крича, что Верховный король струсил и выставил вместо себя желторота. Эдмунд видит, как у Питера сжимаются кулаки и ходит челюсть: он стучит зубами в такт сердцу, чтобы успокоиться. Дурацкая затея, — решает Эдмунд. Дурацкая затея, что Питер вышел на поединок, а не он. Прежде, в бородатые времена, у них было правило: Эдмунд дерётся за честь, Питер — насмерть. Только у Питера теперь шансов столько, сколько у рыбы выскользнуть из мешка пеликана, а именно: если повезёт. Если повезёт, ему не снесут голову, а проткнут насквозь, чтобы хотя бы красиво умереть. Всё, как ты хотел, Питер. Всё ради тебя. У Эдмунда щиплет в правом глазу, капиляры лопаются от напряжения. В мыслях бьётся глухое Питерово «Живу», и хочется надеяться, что это было брошено не просто так, что он смахнул марево прошлого с глаз и переварил вину за то, в чём не был виноват. Питер, в конце концов, может собраться, когда захочет. Питер в конце концов слышит рык в ушах и думает, что это — Аслана, но на самом деле это рёв ликующих тельмаринов и бушующих нарнийцев сливаются в одно, когда он падает на спину и ударяется шлемом о развалинный камень. Мираз заносит меч. Питер считает секунды и замедленно спрашивает: что будет, когда он падёт? Ответ, в общем-то, перед ним. Он однажды покинул Нарнию, и вот до чего всё дошло, горстка не-людей за его спиной — вот что осталось от его страны. И, если он сейчас погибнет, чтобы ему, бедному-несчастному, стало легче от уродующей его вины, даже этой толики не останется. Аслан не придёт, если Питер струсит. Питер продирается через ядовитое море страха и глупый гнев, хмурится, лицо становится жёстким, он пинает Мираза в колено и поднимает руку с щитом. Это не школьная драка и не схватка под разбитым фонарём, это Питер играет с врагом по своей воле и не ждёт, что его избавят от этого преподаватели или полиция. Над ним здесь только Аслан — представляете высоту? — Питер чувствует свои кровь и пот, но не пьянеет, как было в замке Мираза, когда отдавал приказы в последний момент. Отчего-то меч в руке легче и противник мелким шагом пятится, но Питер не обращает на это внимания. Зато Эдмунду и всем, когда они щурятся от солнца и их слепят вспышки на металле, чудится высокая фигура, мощными ударами теснящая Мираза к колонне. Тельмарины не смеются. Они возмущены и кричат, что это ведьмовская проклятая магия. Эдмунд ощущает себя собакой, виляющей хвостом, когда в тайм-ауте Питер отходит к нему раненый, жутко взмокший, но не подающий виду, что устал. — Как дела? — спрашивает Эдмунд, оглядывая его целиком. Питер снова на полголовы выше, и доспехи жмут ему в плечах, но он словно это не замечает и искренне, чтобы один Эдмунд слышал, говорит: — Тяжко. Всё вполне может кончиться плохо. В этих словах нет ни злобы, ни раздражения с яркой досадой, он серьёзно и честно смотрит Эдмунду в глаза, как давно не смотрел из-за вины и стыда. Эдмунд борется с прерывистым дыханием, со всеми чувствами, что застилают глаза, с комком у горла, выдавливает: — И… что делать?.. — Я думал, у тебя навалом идей, — улыбается Питер. Так, как грива у Аслана блестит, улыбается. — Если у меня не получится, возьмёшь командование, Эд. Эта просьба звучит не так же, как от сдававшегося вчера мальчишки, Эдмунд кивает, но от очевидности хочется воскликнуть: разумеется, чёрт побери, Питер!.. — Чёрт побери, да он же весь светится, — удивлённо шепчет Каспиан, смотря вслед Питеру, который возвращается в бой. В его кольчуге и волосах льётся солнце, это видно и тельмаринам, так что они вновь галдят про магию и про трусов, не способных на честный бой. Каспиан хмурится, помня вспыльчивость Питера, мрачно произносит: — Надеюсь, он их не слушает. — Он — нет, — уверенно отвечает Эдмунд. Противники схватываются, сердце замирает, он устало и пришибленно добавляет: — Нашего Верховного короля ты ещё не знаешь.