Dos Llamas

Любая организация — это тонкий часовой механизм, в котором все участники являются важными элементами. Каждый находящийся на своём месте Ворон поддерживает принципы гильдии, а значит — и порядок в ней. Но что будет, если Девять Когтей, главы самых влиятельных семей Тревизо, окажут поддержку двум разным кандидатам на титул Первого Когтя? Илларио Делламорте — предатель и изменник, опытный убийца, превосходный манипулятор и проницательный подлец. Он сумеет вести гильдию по самому простому, а значит, короткому пути к большему влиянию, власти и ресурсам. Ведомый горячим сердцем, острой интуицией и жаждой жизни, способен принимать неожиданные, порой дерзкие решения перед лицом угрозы. Он мог бы стать хорошим лидером — если бы не одно "но". С другой стороны — Луканис Делламорте, наследник Дома, Демон Вайрантиума, страх каждого мага Тедаса и бесповоротно одержимый. Его клинок — гроза Венатори, а холодный ум и безупречный расчёт позволяют ему выстраивать выигрышные стратегии даже в, казалось бы, безнадёжных ситуациях. Непоколебимый, дисциплинированный и хладнокровный, он наносит удар задолго до того, как враг успевает осознать его присутствие. Два брата. Две противоположности. Две силы, воспитанные Катариной в лучших традициях Антиванских Воронов. Без страха. Без колебаний. Без шанса ужиться вдвоём на одной территории. Выбор был сделан. Церемония назначения состоялась. Когти присягнули на верность, Вороны склонили колено. Но что удерживает несогласных от кровавой междуусобной войны Домов? Где гарантии, что под покровом ночи главы тех самых влиятельных семей, что когда-то поддерживали Илларио, не решат переиграть шахматную партию? Раскидать карты заново. Поменять козыря. Раз и навсегда устранить того, кто неосторожно оставил предателя под своим крылом. В последние недели слишком часто вино в бокалах некоторых Когтей оставалось нетронутым, а разговоры стихали, стоило появиться рьяным приспешникам Первого Когтя. Вороны стали умирать чаще. Кто-то пал на задании, кто-то исчез бесследно, а кто-то был найден с перерезанным горлом в переулке. Возможно, это просто совпадение. Но что, если нет... Луканис не подавал ни малейшего вида, что это его заботило. Катарина, оставшаяся в статусе Consejero , всё ещё крепко держала свою цепкую хватку на глотках несогласных. Но Рук видела, как задерживался взгляд Луканиса на темнеющих в тени силуэтах, на тех, кто когда-то склонял голову перед ним, а теперь медлил. Она замечала, как едва заметно сжимались его пальцы на рукояти кинжала, когда кто-то говорил слишком осторожно — будто выбирал слова, боясь нарушить шаткий баланс. Луканис не был сторонником кровавых репрессий, но происходящее явно требовало немедленного решения. Рук целиком поддерживала его позицию: Илларио следовало не просто оставить в живых, но и сохранить как члена семьи. Устранение оппонента привычными методами Воронов было исключено — Луканис уже сделал свой выбор. Из чего следовал единственный вывод: сделать из скрытого врага явного союзника. Критически необходимо было примирить братьев. Это казалось почти невозможным. Луканис позволил Илларио остаться на самой короткой дистанции — рядом с ним физически, но между ними всё так же зияла пропасть. Эмоционально они были далеко друг от друга, как Ферелден и Пар Воллен. Неразрешённые внутренние конфликты углубили эту бездну — сначала Луканис сам чуть не рухнул в неё, а теперь туда готова была провалиться гильдия и, следом за ней, Антива. В преддверии битвы с Богами они не могли позволить себе роскошь вражды: им были нужны все возможные союзники — живые и готовые идти под общими знамёнами. И тогда Рук решила использовать три бутылки отменного антиванского, предусмотрительно подаренные Тейей, чтобы команда могла отпраздновать в Маяке новое положение Луканиса в рядах гильдии. "Хорошее вино может стать началом либо хорошего разговора, либо порядочной драки", — так всегда говорил Варрик, прежде чем отпить из стакана и дать в морду рядом сидящему гному, который только что случайно коснулся Бьянки в пьяном бреду. Да простит её Создатель за то, что она лишила Тааш и Даврина столь отменного пойла. Хотя, следовало признать: этим двоим что ни налей — всё одно что в пасть гарлока. Только порядочное вино переводить… В коротком разговоре Рук поставила Луканиса в известность: сегодня вечером они отправятся в поместье Делламорте, чтобы раз и навсегда решить вопрос между братьями. Луканис, разумеется, поначалу колебался, до последнего не веря, что у них с Илларио есть хоть малейший шанс договориться. Но неожиданно объективный Демон, абсолютно беззлобно, заявил, глядя ему прямо в глаза своими фиолетовыми горящими углями: — Если я снова почувствую, что от паршивца смердит предательством… Я сделаю так, что ТЫ не сможешь меня остановить. ОН БУДЕТ МЁРТВ. Мертвее игрушек вашего морталитаси… Фраза, сказанная с ледяным хладнокровием, лишённая эмоциональной импульсивности, а значит — без тени возможности предотвратить, убедила Луканиса в серьёзности его намерений. Это действовало лучше тысячи слов уговоров. *** Светлые каменные стены поместья Делламорте терялись в полумраке, освещённые лишь мягким мерцанием свечей в канделябрах. Деревянные панели с тонкой, искусной резьбой добавляли комнате утончённости, глуша холодное величие камня. По стенам тянулись пейзажи и портреты — немые свидетели богатой и кровавой истории Дома. Высокие стрельчатые окна, украшенные мозаичными витражами, отражали бледный лунный свет, разливая по полу цветные узоры, словно само небо Антивы просочилось внутрь. В воздухе витали солёные ароматы моря, смешанные с едва уловимым запахом фонарного масла, принесённым ночным ветром из Тревизо. Приоткрытые створки окон впускали шорох далёких улиц — приглушённый гул, казалось, замирал на пороге, опасаясь нарушить царившую в комнате тишину. Они находились в покоях Луканиса — просторной комнате с высокими потолками, где роскошь не переходила грань показной вычурности. Глубокий пурпур бархатных портьер играл тёмными отблесками, а длинные складки тканей скрывали выход на просторную террасу. Здесь всё говорило о сдержанной власти — дорогие, но практичные вещи. Никаких излишеств, лишь лаконичная утончённость: книжные полки, уставленные фолиантами, стеллажи с маслами для оружия и точильными камнями, платяной шкаф, несколько кресел. Кровать, слишком большая для человека, привыкшего спать в одиночестве, стояла чуть в стороне. Её массивный балдахин, того же тёмного оттенка, что и портьеры, был полуоткрыт — словно в знак того, что сюда никому не позволено входить без разрешения. И в центре — тяжёлый деревянный стол. За которым сейчас сидели трое. Рук спокойно разливала вино по бокалам. Её движения были плавными, размеренными, будто ей совершенно безразлично, что происходило за этим столом. Напротив неё, лениво откинувшись на спинку стула, сидел Илларио. Он выглядел так, будто его искренне забавляло всё происходящее — от напряжённой тишины до того, как Луканис сверлил его холодным взглядом. Положив ноги на край стола, Илларио наклонил голову чуть вбок, беспардонно разглядывая брата с самодовольной, едва заметной усмешкой. Это был тот самый прищур, что не раз доводил людей до желания ударить его кофейником по лицу. Луканис, сидевший напротив, скрестил руки на груди. Его поза была спокойной, но в этой безмятежности скрывался лёд. Он не моргнул, не отвёл глаз — и уж точно не уступил брату в этой немой битве взглядов. Но Рук не дала им увязнуть в этой детской игре. Взяв один из бокалов, она медленно прокрутила его в пальцах, однако пить не спешила — погружаясь в тяжесть момента и зная, что этот разговор будет долгим. — Давай проясним сразу, Илларио, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни угрозы, ни свойственного сарказма — только холодная, непривычная расчётливость. — У тебя есть две дороги. Илларио изогнул бровь, предвкушая что-то сродни авантюре — выбор без выбора. — Продолжай, mi amor , — протянул он, его тон был ленивым, почти игривым. — Мне нравится, когда ты такая серьёзная. Рук не удостоила его дерзость даже мимолётной реакцией. — Ты можешь стать союзником. Или встретиться с неизбежностью. В комнате воцарилась тишина. Даже пламя свечей, казалось, дрогнуло, будто на мгновение замерло от её слов. Луканис не шевельнулся, но что-то во взгляде изменилось — фиолетовые искры в его глазах вспыхнули чуть ярче, словно Демон внутри него намеренно показал себя, напоминая, что следит за каждым движением Илларио. Тот медленно улыбнулся теневой сущности брата, и в этой улыбке читалось осознание: выбора, действительно, не было. — Ну, если ты ставишь вопрос так… — он небрежно перебросил фамильное кольцо из одной руки в другую, задумчиво поигрывая с ним. — То мне нравится первый вариант. Он даёт куда больше интересных перспектив. Илларио выпрямился, убирая ноги со стола, и, не спеша, взял бокал вина. В его движениях читалась нарочитая леность, в то время как в глазах плясал хищный интерес. — Но всё-таки, Рук… — Его голос опустился ниже, обретая бархатную мягкость, будто он собирался доверить ей какую-то сокровенную тайну. — Ты действительно веришь в возможность нашего союза с моим горячо любимым братом? Он удерживал её взгляд чуть дольше, чем следовало, но затем резко перевёл внимание на Луканиса, словно нарочито виновато спрашивая у него разрешения на этот разговор — или на что-то большее. — Ну, Луканис? — Голос Илларио приобрёл лёгкую насмешку. — Готов простить мне целый год своих страданий? Луканис молчал. Слишком спокойно, слишком холодно. Но Рук знала — он сдерживал себя, потому что дал ей право вести эту игру. Она пододвинула одну из бутылок ближе, ногтем неспешно постучала по горлышку, заставляя тишину в комнате стать ещё ощутимее. — Всё просто, — сказала она, пожав плечами, ровно, без тени эмоций. — Каждый говорит, что его не устраивает. И после этого - пьём. Илларио хохотнул — коротко, резко. — Ты серьёзно? Это твой гениальный план? Он перевёл взгляд на Луканиса, не скрывая развесёлой усмешки. — Она просто хочет нас напоить! Ну и демон с вами, я не против — всё лучше, чем тухнуть тут со скуки… — Ещё один короткий смешок. Илларио качнул бокал, наблюдая, как вино медленно стекает по стенкам. — Хотя, Луканис, я почти уверен, тебе не понравится этот вариант. Ты ведь всегда предпочитал разговоры о морали. Луканис наконец взял бокал. Держал его так, будто это было оружие. Не торопясь, он чуть наклонил голову. — Я заинтересован в положительном исходе беседы не меньше тебя, — сказал он ровно. И сделал первый глоток. Примирительный жест, от которого почему-то стало только холоднее. Свет свечей плескался в его бокале, а в воздухе, казалось, уже глухо гремело далёкое эхо надвигающейся бури. Илларио отпил внушительный глоток, медленно поставил бокал на стол. Его пальцы едва коснулись древесины, постукивая по ней в нетерпеливом ритме. Взгляд был прикован к брату — в нём смешались азарт и что-то более тёмное, не поддающееся расшифровке. — Знаешь, что самое забавное во всём этом? — почти шёпотом проговорил Илларио. Луканис не ответил. Даже не дёрнулся. — Я никогда не хотел быть тобой… Тишина застыла в воздухе — густая, давящая, наполненная невысказанным. — Ты был первым. Ты был лучшим. И меня это устраивало. Илларио говорил ровно, почти бесстрастно, но в его голосе дрожала беспросветная боль. — Я просто хотел идти рядом. Рука об руку с моим братом. Луканис продолжал слушать. Пил молча. Глоток за глотком. — Но ты выбрал другой путь. Путь одиночки. — Губы Илларио дрогнули в болезненной улыбке, когда он опрокинул бокал до дна. — Ты оставил меня, как ненужную вещь. Он наклонился вперёд, ближе к Луканису, будто тянулся через время, в прошлое, которое так и не смог оставить. — Помнишь, как мы росли бок о бок? Выполняли первые контракты? Как Катарина смотрела на нас, учила, наставляла? Пауза. Рук взяла бутылку, наполнила бокалы заново. Горечь в воздухе не развеялась. — Кажется, это был последний раз, когда я видел в её глазах гордость, обращённую в мою сторону. А потом она выбрала тебя. Только тебя. Илларио лениво покрутил бокал, наблюдая, как свет свечей преломляется в рубиновом вине. — Она вкладывала в тебя всё. Каждую свою надежду. Каждую тренировку. Каждую твою победу. На губах заиграла тень усмешки. — А в меня — только лишь разочарование… Голос Илларио опустился, стал тише, и в этой тишине вибрировало больше ярости, чем в самом громком крике. — Помнишь контракт с контрабандистом красного лириума? Один из немногих, которые ты провалил? — Его слова падали, как капли яда. — А ты знала, Рук? Твой идеальный Луканис облажался с ориентировками, и мне пришлось вытаскивать наши задницы из запертого наглухо подвала глубоко под землёй, как какому-то дешёвому фокуснику! Голос Илларио сорвался, впервые за весь вечер. Он выдохнул через стиснутые зубы и, не дожидаясь реакции брата, продолжил: — И что сказала Катарина? Ты помнишь, Луканис? — Его взгляд вспыхнул. — Она обвинила меня, что я пренебрёг планом! Хотя это я вытащил нас на свет Создателя из той штольни! И мы даже завершили этот контракт, демон тебя раздери! Тон Илларио был полон той старой, въевшейся в кровь обиды, что не утихала годами. Луканис, забыв про своё ледяное спокойствие, ответил резче, чем собирался: — Я тоже не раз вытаскивал тебя из передряг и, поверь, получал по шее за ошибки. Илларио засмеялся. Демонстративно. Резко. Как будто в этом смехе горело что-то большее, чем просто сарказм. — Вот это и называется быть братом, Луканис! — Он опёрся на стол, глаза его горели. — Ты мог сказать ей, что хочешь работать со мной. Тебя бы она послушала. Луканис молчал. Потом медленно, со злостью, сделал внушительный глоток вина. — Она дала тебе базу. — Она бросила меня. — Голос Илларио вновь стал спокойным, почти ледяным, но это спокойствие лишь подчёркивало ту трещину, что прошла через его жизнь. Он сделал глоток вина, задерживая его вкус на языке, словно пытаясь заглушить этот привкус прошлого. — Почему ты не взял меня с собой? Луканис не отвёл взгляд. — Я не мог. — Ты не хотел. Слова, натянутые, как струна. Их взгляды столкнулись, и молчание разрядилось, словно удар молнии. Луканис сжал пальцы на бокале, но не дрогнул. — Ты сам выбрал эту дорогу, Илларио. Ты мог уйти, сделать другой выбор. Но ты предпочёл предательство. Илларио откинулся назад, медленно опустошая бокал. На этот раз в голубых глазах осел пепел давно сгоревшего разочарования. — Я сделал единственное, что мне оставалось. Тишина. Два брата, жертвы одного и того же выбора. Они оба выживали в семье, где не было места для двоих. Один — символ надежды, другой — олицетворение разочарования. Луканис поставил пустой бокал на стол, изучая каждую эмоцию на его лице. Рук, играя роль спокойного наблюдателя, наполняла бокалы, периодически делая глоток из своего. Взгляд её был чуть расфокусирован, но напряжение, царившее в комнате, не давало ей по-настоящему захмелеть. Илларио снова наклонился вперёд, его голос зазвучал ниже, мягче — в этом тоне было что-то едва уловимое, несломленное. — Но я справлялся. До последнего… — шёпотом сказал он. — Один. И, наконец, поднял глаза на Луканиса. — А потом появилась она. Рук, будто удар током, коротко вдохнула. Молча. Инстинктивно сделала ещё один глоток вина, не позволяя эмоциям прорваться наружу. Луканис не сдвинулся с места. Не сказал ни слова. — И это уже по-настоящему смешно, — Илларио усмехнулся, но в этой улыбке не было радости — лишь горечь, скрученная в жестокую гримасу. — Потому что, знаешь, Луканис? Я не сразу понял, что всё повторяется. Он говорил медленно, почти ласково, растягивая слова, как будто смаковал саму суть этого момента. — Я смотрел на неё и видел, как она росла. Как становилась сильнее, как шла своим путём. — Его голос сорвался на хрип. — Она вдохновляла меня на то же самое… Луканис поднял глаза на брата. В его взгляде мелькнула тень — нечто похожее на понимание. Или признание? Рук ощутила, как воздух в комнате сгустился. Стало жарко. Вино больше не помогало, только добавляло тяжести к тому, что уже давило ей на грудь. Она неуютно сдвинулась на стуле, стараясь выглядеть спокойной, но пальцы крепче сжали бокал. Маленькие глотки не спасали. Ожидание тянулось слишком долго. — Но потом появился ты, — голос Илларио захлестно новой волной скрытой боли. Он наклонился вперёд, как хищник, готовый к прыжку. — И, как по сценарию, снова оказался первым. Тишина, настолько плотная, что казалось — дотронься, и она треснет. — Ты снова забрал то, чего я по-настоящему жаждал. Рук вздрогнула. Взгляд метнулся от Илларио к Луканису — молчаливому, замершему, холодному, но… Что-то дрожало в его руках. Едва различимо. Илларио заметил. Он склонился ещё ближе, теперь его голос звучал одновременно насмешливо и слишком, до невозможности искренне. — И сейчас, когда она рядом с тобой… — его губы растянулись в кривой усмешке. — Ты сумел преодолеть старые повадки, а Луканис? Тот не ответил. Глаза его оставались холодными, но Рук видела — что-то трещало под этим льдом. — Ты же не умеешь делить себя. — Илларио говорил мягко, но каждое слово было клинком. — Ты не умеешь делиться своей жизнью. — Он сделал театральную паузу, словно смакуя это напряжение. — Ты думаешь, любовь — это про контроль? Пальцы Луканиса на бокале дрогнули. — Ты так и не научился получать удовольствие от жизни. Взгляд Луканиса не изменился — каменный, пустой. Но Рук видела: это не пустота, а затишье перед бурей. Илларио и сам это знал. Он улыбнулся, на этот раз открыто — триумфально. — Хочешь, я покажу тебе, как это делается? Он встал. Резко, рвано. Ни секунды раздумий. Никакого плана. Только инстинкт. Илларио шагнул вперёд. Вино и злость смешались в нём так плотно, что отступать было уже невозможно. Он подошёл к Рук — слишком близко, не оставляя ей места для отступления. Его руки скользнули к её талии — горячие, сильные. Прежде чем она успела осознать, что происходит, он поднял её со стула, заставив воздух вырваться из лёгких. Ладонь скользнула к её лицу, обхватила его крепко, почти грубо. Второй рукой он притянул её к себе. Слишком резко, слишком жадно. И поцеловал. Глубоко, жестоко, почти яростно. Это был поцелуй — взрыв. Гнев, жажда, вина и отчаяние слились воедино в одном порыве. Как будто этим он пытался уничтожить что-то внутри себя — или внутри них всех. Рук не успела подумать, не успела сопротивляться. Её тело замерло, пытаясь осознать этот удар, а мозг лихорадочно искал способ понять, что будет дальше. И тут же она почувствовала, как воздух в комнате сжался. Луканис. Он уже поднялся. Его дыхание стало низким, тяжёлым. Прежде чем Илларио успел отстраниться — что-то внутри Луканиса лопнуло. — Что… — Он не договорил. Демон сорвался с цепи. Яростно, молниеносно. Комната затрещала от напряжения, словно само пространство дало трещину и вырвало его сущность из Тени повторно. Рук почувствовала это. Слышала, как глухо билось её сердце. В воздухе висело эхо надвигающегося неизбежного удара. Если она сейчас ничего не сделает, всё рухнет. Они убьют друг друга. Ни секунды не думая, не планируя, она развернулась — и поцеловала Луканиса. Рывком, словно срывала замок с двери. Она вложила в этот поцелуй всё — шок, страх, свою энергию. Это не было похоже на нежность или страсть, скорее это была отчаянная попытка заглушить разрыв, который вот-вот затащит их всех в свою глубину. Луканис замер. Его губы — горячие, жёсткие, будто и он сам не верил в происходящее. Демон внутри него взревел, но в этот момент Рук впилась в него ещё глубже, передавая эту бурю через поцелуй, и тьма внутри Луканиса… Отступила. На миг. Комната снова наполнилась звуком — их дыханием, биением сердец, звонкой тишиной, разорванной на части. Рук не отстранилась, не пыталась заговорить — только коротко простонала в губы Луканиса, срываясь в этот поцелуй, как в единственный способ удержать его от безумия. Её дыхание слилось с его, горячее, сбивчивое, и вино, оставившее терпкий привкус, смешалось с жаром их ртов. Пальцы Рук вцепились в ткань его рубашки, сжимая её до побелевших костяшек, словно пытаясь этим движением удержать его здесь, в этой реальности. Луканис, обретая контроль, медленно, почти болезненно осознанно, ответил на её поцелуй. Его ладонь скользнула по изгибу её спины, задержалась на талии, крепко захватывая, прижимая ближе, с силой, которая не терпела возражений. Он целовал её глубоко, будто хотел впитать её в себя, слиться с её дыханием, раствориться в этом прикосновении. Для него она в этот миг была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Время потеряло значение. Секунды растянулись в бесконечность, и уже не существовало ни прошлого, ни будущего — только горячая точка настоящего, в которой они застряли, запертые в этом поцелуе. Воздух в комнате густел, пропитываясь ароматом вина, кожи и чего-то более терпкого — чего-то, что витало между ними с самого начала разговора. Рук чувствовала это на кончиках пальцев, в самой глубине живота — напряжение, растущее, как натянутый до предела лук. Её мысли путались, алкоголь растекался по венам тёплой небрежностью, но она понимала — дело не только в вине. Опьянение исходило от них, от этих двоих. Разных. Горячих. Один — хищный, сдержанный, словно зверь, который всегда держит когти наготове. Второй — дерзкий, безрассудный, проверяющий границы, как будто ему было мало самого ощущения опасности и он сам решил ей стать. И оба желали её. Илларио лениво провёл пальцами по её плечу, еле ощутимо, но Рук почувствовала это каждой клеточкой кожи — как лёгкий ожог. Её тело отозвалось прежде, чем разум успел осознать прикосновение. Луканис уловил движение — его взгляд вспыхнул, глаза сузились, и в них полыхнуло предупреждение. Одно молчаливое, жгучее "осторожнее". Но Илларио только ухмыльнулся, не отводя руки. Его пальцы скользнули выше, по её шее, медленно, почти дразняще, наслаждаясь реакцией тела, которое предательски дрожало под этим прикосновением. Он не торопился, чувствуя, как напряжение между ними становилось невыносимым. Губы Луканиса дрогнули, но он по-прежнему не вмешивался. Пока. Рук чувствовала их обоих — жар перед собой и пульсирующий гнев за спиной. Две стихии, два огня, в которых она горела, не в силах остановиться. И когда Луканис, наконец, сдался, опускаясь к её губам с новой волной ярости и желания, она задохнулась, потеряв последние осколки сдержанности. Поцелуй был глубоким, властным, пропитанным контролем и силой — безумным и необратимым, как обрыв. Его пальцы впились в её талию, крепко, требовательно, так, словно он пытался удержать её, не дать исчезнуть. А потом — тепло позади неё. Илларио. Его руки скользнули по её спине, пальцы мягко убрали волосы с шеи, открывая чувствительную кожу. Мгновение — и губы коснулись этого открытого участка, влажные, чуть приоткрытые, оставляя медленный, почти болезненно чувственный поцелуй там, где только что не оставил воздуха Луканис. Рук задрожала. Одно желание накладывалось на другое, смешивалось, растекалось по телу жаркой волной. Она не знала, кого из них чувствовала острее — того, кто впивался в её губы с хищной жадностью, или того, кто прожигал её кожу мягким пламенем своих поцелуев. Луканис проник глубже, словно забирая её себе, не позволяя остаться с чем-то наполовину. Илларио медленно двинулся ниже, его губы скользили по плечу, каждая ласка оставляла за собой невидимый след. И их пальцы — синхронные, нетерпеливые — двигались по её телу. Одни — вдоль изгибов спины, другие — мягко очерчивали её грудь. Она чувствовала каждое прикосновение сквозь атлас рубашки. Горячее, уверенное, жадное. Луканис, наконец, оторвался от её губ, но остался близко. Его дыхание было тяжёлым, почти срывающимся, глаза пронзали её взглядом — тёмным, голодным. Рук не могла сдержать дрожь. Она чувствовала себя, как натянутая струна, вибрирующая под их прикосновениями. Луканис видел это. Он уловил её реакцию, и его взгляд стал ещё темнее, глубже. В нём больше не было сдержанности. Руки девушки медленно двинулись к его жилету. Пальцы, тонкие, цепкие, начали расстёгивать пуговицы одну за другой, скользя по плотной ткани с ленивой уверенностью. Она запоминала его на ощупь, будто пыталась впитать его запах даже сквозь одежду. Луканис смотрел на неё сверху вниз — тяжело, пронзительно, его губы чуть разомкнулись, но он не проронил ни слова. Он никогда не видел её такой. Раскалённой, жаждущей, готовой разорваться от их прикосновений. Но одновременно — растерянной, сгорающей от желания к другому мужчине, которое она не пыталась скрыть. Рук сдёрнула с него жилет, не отрывая взгляда от Луканиса, затем её пальцы легли на пуговицы рубашки. Быстрые, требовательные движения — одна, вторая, третья — рубашка скользнула с его плеч. Луканис не двигался, позволяя ей решать, куда это заведёт их. Его тело, напряжённое, пульсировало жаром. Рук скользнула пальцами по груди Луканиса, затем ниже, очерчивая линии его живота, неспешно поднимаясь обратно, прокладывая путь между напряжёнными мышцами. В её движениях смешивались любопытство и осторожность — желание прикоснуться, но не спугнуть этот огонь, тлеющий под кожей. Она чувствовала его энергию, скрытую, сдержанную, почти властную даже в бездействии. Луканис знал это. И это знание отражалось во вспышке огня в его глазах. За её спиной Илларио всё это время молча наблюдал. Ему не нужно было слов, чтобы добавить масла в это пламя — достаточно было прикосновений, ленивых и неспешных, когда его губы снова и снова находили чувствительные точки на её шее. Каждое касание — медленная пытка, растянутая во времени, и каждое движение Луканиса под взглядами брата лишь разжигало огонь сильнее. Илларио улыбался — тонко, почти невидимо, с оттенком триумфа. Его пальцы коснулись корсета Рук, развязывая узел, распутывая ленты. Движения лёгкие, дразнящие. Ткань начала ослабевать, и Рук чуть глубже вдохнула, когда жёсткая конструкция перестала сковывать её тело, позволяя воздуху свободно скользить по обнажённой коже. Ладони Илларио скользнули вниз, а затем медленно, нагло, прошлись вверх по её животу, обводя изгибы, позволяя себе коснуться её груди, исследуя и смакуя момент. Пальцы ловко расстёгивали пуговицы на её рубашке, одна за другой, с вызывающей неспешностью, растягивая каждое движение, пока ткань не поддалась, открывая ему и Луканису вид на её упругую грудь. Рук не сопротивлялась. Она поддавалась их воле — ведомая свои собственным эгоистичным желанием. Мужчины направляли её с двух сторон, мягко, но уверенно, словно двое хищников, которые поймали добычу, но пока лишь предвкушают пир. Последняя одежда соскользнула на пол. Воздух между ними загустел. Казалось, что жара стало так много, что он сжигал пространство вокруг. Илларио, ухмыляясь, мягко подтолкнул её к кровати. Без грубости. Он позволил ей упасть на мягкие простыни, и Рук почувствовала резкий контраст — прохладу ткани и свой жар. Прежде чем она успела осознать, тепло его губ уже скользило по внутренней стороне её бедра. Медленно. Дразняще. Почти молитвено. Илларио изучал её, чувствовал дрожь под своими прикосновениями, водил языком по чувствительной коже, оставляя за собой горячие следы. Он поднял глаза — не к ней, а к Луканису — и словно вопрошая без слов: "Продолжать?". В этом вгляде не было просьбы — только вызов. Луканис смотрел на него, челюсть напряжена, взгляд — разгоряченный, нетерпеливый. Он не сказал ни слова, но не сделал и шага, чтобы остановить брата. Он хотел, чтобы Рук было хорошо. И отчего-то не сомневался, что Илларио способен дать ей это "хорошо". Рук не понимала, почему это ощущалось правильно — почему пожар между ними не разрушал, а, наоборот, объединял, закручивая их в единое целое. Она видела Луканиса, как он стоял перед ней — обнажённый, уверенный, идеальный. Каждая линия его тела очерчена светом свечей, каждая мышца, словно выточена из камня. Это зрелище распаляло сильнее, чем любые прикосновения. Он был красив. Совершенен. И он смотрел только на неё. Илларио продолжал. Его язык двигался медленно, методично, лаская её, изучая, подводя всё ближе к грани. Он не спешил, словно хотел разорвать её терпение на части, заставить молить о большем. Рук выгнулась, хватая воздух, когда шквал удовольствия нахлынул, жаркой волной разбиваясь по всему её телу. И тогда она снова встретилась взглядом с Луканисом, сжимавшим кулаки. Его дыхание сбилось, но он не сдвинулся с места. Он просто смотрел на неё — как на собственность, как на женщину, которая принадлежит ему, даже когда губы другого мужчины сводили её с ума. Рук не могла оторвать взгляда от Луканиса, но и не могла игнорировать удовольствие, накрывающее её снизу. Волна нарастала, горячая, неумолимая, пульсирующая в такт движениям Илларио, который не прерывался ни на секунду. Луканис опустился рядом, сбоку, его тело касалось её, обжигая. Он был близко, так близко, и его губы нашли её шею, медленные, дразнящие, в тот самый миг, когда очередная сладкая вспышка удовольствия захлестнула её. Рук больше не могла оставаться безучастной. Её пальцы запутались в тёмных волосах Илларио, сжимая их, удерживая его там, где ей было нужно. Её тело выгибалось в ответ на его движения, губы приоткрылись для глухого стона, и она инстинктивно вела его, направляя, не давая замедлиться. Илларио не сопротивлялся. Пучок его волос слегка растрепался под её хваткой, несколько прядей упали на лицо, но он не обратил внимания. Его рот был сосредоточен только на ней, а пальцы уверенно сжимали её бёдра, удерживая их на месте. Он менял угол, чуть отклоняясь, чтобы снова и снова находить языком самые чувствительные точки, от которых она так тонко дрожала. Луканис наблюдал. Его взгляд перемещался с её лица, искажённого сладкой пыткой, на брата, опустившегося между её ног. В его глазах плескалась жажда, тяжёлая, прожигающая, почти болезненная. Он не отрывал взгляда, не вмешивался, но его тело горело, как натянутый лук, готовый сорваться. И тогда он переместился. Мягко, почти хищно, поднялся на колени, расположившись у её головы. Он возвышался над ней, напряжённый, обнажённый. Она открыла глаза, встретила его взгляд и застыла. Это было больше, чем просто желание — это был момент абсолютного контроля. Он смотрел на неё сверху вниз, как на свою — и не только свою — собственность. Луканис медленно, с безупречной уверенностью, обхватил её затылок, его пальцы — горячие, сильные — направили её, заставляя приподняться на локтях. Рук подчинилась, ощущая его силу, его власть над ней, и позволила себе быть ближе. Её губы оказались в считанных миллиметрах от его члена — твёрдого, пульсирующего, горячего. Запах его кожи смешивался с ароматом вина, свечей, страсти, накаляя воздух между ними. Она медленно, с мучительной осторожностью, провела языком по головке, ловя на вкус солоноватость и жар. Луканис резко вдохнул, его глаза сомкнулись, голова запрокинулась назад, и низкий, рваный выдох соскользнул с его губ — первый звук, который он издал. Это был звук чистого, неподдельного удовольствия. Рук не отвела взгляда. Её губы смело раскрылись и скользнули ниже, принимая его глубже, чувствуя, как его пальцы сильнее сжимают её затылок — не принуждая, а направляя. Он давал ей время привыкнуть, прочувствовать его, исследовать каждый дюйм его плоти. Она ощущала, как он сдерживался, как напряжение в его животе заставляло мышцы перекатываться под кожей, пока её язык двигался вдоль него, лаская невыносимо нежно. Сначала медленно, затем глубже, увереннее, её движения становились ритмичными, подстраиваясь под его дыхание — тяжёлое, срывающееся. Но Луканис не был единственным, кто наблюдал за ней. Илларио ни на секунду не оставлял её без внимания. Его язык продолжал свой методичный, сводящий с ума танец, не прерываясь, даже когда его взгляд время от времени поднимался, чтобы насладиться зрелищем перед собой. Его рука лениво скользнула вниз по собственному члену, обхватила его, сжала, задавая неторопливый, мучительно размеренный ритм. Он не спешил — смаковал, растягивал удовольствие, вбирал в себя каждый стон Рук, каждое напряжённое движение Луканиса, каждую секунду этого раскалённого момента. Он видел, как она извивалась между ними, как Луканис всё глубже погружался в бездну, запрокидывая голову назад, а её губы — влажные, голодные — принимали его снова и снова. Видел, как его брат терял контроль, позволяя Рук диктовать темп, и как её собственные движения становились более смелыми, провоцирующими. Рук приподняла глаза, поймала взгляд Луканиса, тяжёлый, темнеющий с каждой секундой. В нём было не только желание — в нём была власть, право обладать ею, даже сейчас, когда Илларио погружал её в пучину удовольствия. Его грудь вздымалась в сбившемся дыхании, губы приоткрылись, а пальцы сильнее сжали её волосы, диктуя ритм, требовательный, но не лишённый заботы. Илларио тихо чертыхнулся, наблюдая за этой сценой. Рука Илларио сжалась сильнее, его пальцы обхватили себя у основания, проводя по всей длине — медленно, растягивая каждое движение, позволяя себе насладиться этим зрелищем. Он не торопился, погружаясь в этот жар, позволяя моменту тянуться, словно тонкая нить, готовая вот-вот порваться. Рук чувствовала их обоих — одного на своем языке, другого между своих ног, и это сводило её с ума. Её тело тянуло к ним обоим, каждый толчок Илларио отдавался сладким эхом, совпадая с ритмом, который задавал Луканис. Волна нарастала, в её животе закручивался тугой узел, готовый разорваться. И когда её тело больше не могло сдерживаться, когда наслаждение захлестнуло с головой, она запрокинула голову назад, выпуская Луканиса из своих губ, и взорвалась в сладком, ослепляющем экстазе. Её стоны наполнили комнату, глухие и протяжные, дрожь пробежала по каждой клеточке тела, волны удовольствия накатывались одна за другой, толчками проходя через неё. Луканис смотрел на неё. Его грудь вздымалась, дыхание сбилось, мышцы живота напряглись, как будто он сам балансировал на грани, но не позволял себе сорваться. Его взгляд был затуманен, тяжёлый, но в нём читалось удовлетворение — в том, как она ломалась между ними, под их прикосновениями. Илларио остановился, позволяя ей прочувствовать каждую вспышку экстаза, пульсирующую в её теле. Он знал, что это лишь начало, и наслаждался тем, как она терялась в этом моменте. Воздух в комнате был густым, насыщенным — запах тел, вина и чистого, животного желания сплетался в пьянящий коктейль. Последние границы между ними давно сгорели. Илларио сел на колени, притянув Рук к себе. Его движения были уверенными, жёсткими, насыщенными жаждой обладать. Она оказалась в его руках, её кожа горела, дыхание сбивалось, но она не пыталась сопротивляться — наоборот, она хотела большего. Жаждала их. Обоих. Он усадил её к себе на колени, лицом к нему, его ладони плотно обхватили её талию, удерживая её на месте, полностью в своей власти. Взгляд Илларио горел, изучая её лицо — раскрасневшееся, влажные губы приоткрыты, глаза блестят от желания. И тогда он одним уверенным движением вошёл в нее — глубоко, жадно, растягивая её изнутри. Рук издала сладкий, протяжный стон, пальцы вцепились в его плечи, когда её тело прижалось к нему. И прежде чем она успела прийти в себя, Илларио впился в её губы — грубо, яростно, не давая ей шанса отдышаться. Этот поцелуй не был нежным — это было требование, желание, стремление растворить её в этом моменте. Луканис оказался за её спиной. Тихий, безмолвный хищник, который не упускал ни одного их движения. В его руках темнел флакон с маслом. Рук медленно двигалась на Илларио — поднималась, затем вновь опускалась на его члене, принимая его глубже с каждым толчком, с каждым сладким, приглушённым стоном. Их тела двигались в такт — жарко, плавно, с каждым разом всё интенсивнее. Её голова откинулась назад, губы разомкнулись, дыхание сбилось в рваные, горячие вздохи. — Вот так, cariño … — голос Илларио прозвучал хрипло, насыщенно похотью, срываясь на низкий шёпот. — Ты так прекрасна, когда теряешься в этом. Ты же не думала, что мы дадим тебе передышку? Луканис усмехнулся. Его пальцы мягко, но настойчиво поймали её подбородок, заставляя запрокинуть голову ещё выше, встретить его взгляд — тяжёлый, всепоглощающий. — Ты принадлежишь нам этой ночью, mi vida , — его голос был низким, вибрирующим, с оттенком тёмного удовольствия. Рук дрожала в их руках, её тело дрожало от напряжения, но она не пыталась уйти — наоборот, она жаждала большего. Луканис позволил своей ладони скользнуть по её спине, к изгибу талии, затем ниже — туда, где Илларио продолжал заполнять её собой. Его пальцы оставляли горячий след на коже, заводя её ещё сильнее. И тогда он откупорил флакон с маслом, позволив тёплой жидкости стечь на его ладонь. Масло скользнуло по пальцам, готовя её к следующему шагу. Луканис коснулся её. Медленно. Нежно. С обжигающим вниманием. Его палец прошёлся по сжатому кольцу мышц, никогда еще не знавших такой ласки, смазывая её тёплым маслом, разминал, растягивал, готовил к тому, что будет дальше. Его движения были мягкими, но уверенными, нарастающими, погружающими её глубже в эту бездну. Один палец — неторопливые, дразнящие движения, заставившие её выгнуться в руках Илларио, сорвав новый стон с её губ. Илларио усмехнулся, наблюдая, как Луканис методично работает с ней, доводя её до грани. — Что скажешь, брат? — голос Илларио звучал лениво, но в нём слышалась чистая похоть. — Кажется, мы неплохо сработались. Она такая послушная… ты видишь, как она просит тебя? Луканис не ответил сразу. Его дыхание стало глубже, пальцы проникли внутрь неё, растягивая, подготавливая её к тому, что будет дальше. Рук накрыла губы Илларио своими, поцеловала его жадно, заглушая его слова, но её стоны всё равно прорвались между их поцелуем. Луканис продолжал. Добавил третий палец, размашисто скользя внутри неё, не давая ни секунды покоя. Он растягивал её, доводил до безумия, оставляя её беспомощной перед ними. Илларио наблюдал. Он видел, как брат доводил её до состояния, в котором она уже не могла думать — только чувствовать. — Как думаешь, она нас выдержит? — его голос сорвался в шёпот, в улыбку, в огонь. Луканис прищурился, его голос прозвучал низко, насыщенно голодом, без тени сдержанности: — Сейчас проверим. Рук откинула голову назад, затылок коснулся плеча Луканиса, а его губы тут же нашли её шею. Он прикусил её кожу — остро, властно, оставляя следы, и этот укол боли только разжёг её сильнее. Её грудь тяжело вздымалась, тело было напряжено между двумя мужчинами, но теперь — полностью их. Илларио поднял её, его ладони крепко удерживали за талию, перемещая её так, как ему хотелось. Лёг на спину, вытянул ноги и уверенно усадил Рук к себе сверху. — Нравится сидеть на мне, cariño? — его голос был хриплым, пропитанным страстью, с оттенком властного удовлетворения. Он ухмыльнулся, наблюдая, как её тело дрожало от предвкушения. Рук не смогла ответить. Её губы жадно нашли его рот, и она поцеловала его глубоко, прежде чем плавно оседлать его, принимая его в себя медленно, с наслаждением, ощущая, как он заполняет её, проникая глубже, чем прежде. Её бёдра двигались в ритме, ленивом, дразнящем, с каждым движением затягивая их обоих в бездну удовольствия. Илларио держал её крепко — его ладони, горячие и властные, сжимали её бёдра, помогая ей находить темп, подталкивая, направляя, поддерживая их общий ритм. Луканис одним движением оказался за её спиной, его сильные руки обхватили её, а горячее дыхание коснулось острого ушка. Рук вздрогнула, ощущая, как его ладони скользнули вниз по её изгибам, изучая каждую линию её тела. Он целовал её шею — медленно, обжигающе — спускаясь к плечу, оставляя после себя влажные следы, которые тут же вспыхивали новым витком жара внутри неё. И когда Рук, не выдержав, умоляюще закинула голову назад, силясь почувствовать его ещё сильнее, Луканис, едва сдерживая себя, медленно надавил головкой члена на кольцо расслабленных мышц. Очень медленно. Он не торопился, позволяя ей прочувствовать каждый миллиметр, исключая любую возможность боли — здесь было место только удовольствию. Рук резко вдохнула, мышцы её тела рефлекторно напряглись, но Луканис держал её крепко, пальцы удерживали ее бедра, позволяя ей привыкнуть. Его движения были настолько плавными, что границы реальности начали стираться, а сознание Рук растворялось в ощущении их обоих. — Так, cariño… — голос Илларио дрожал от удовольствия, его руки продолжали ласкать её живот, медленно скользя вверх, к её груди, тогда как Луканис проникал в неё всё глубже. Луканис дышал всё тяжелее, его губы находили нежную кожу на её шее, зубы сжимали мягко, горячо, оставляя на теле красноватые клейма. Его руки обвили её, удерживая, направляя, связывая их троих в одно безупречное, плавное движение. И тогда они начали двигаться вместе. Плавно. Ровно. В унисон. Как одно существо, как сплетение противоположностей, которые заполнили её целиком, заставляя забыться, раствориться, сгореть в этом моменте. Её стоны наполнили комнату, глухие, низкие, полные чистой, необузданной страсти. Её тело поддавалось их темпу, волнами отзываясь на каждый толчок, каждое глубокое движение, которое вытягивало её всё выше и выше. И с каждым мгновением её голос становился всё громче, а дыхание тяжелее, переходя в срывающиеся хриплые выдохи. — Ещё… ещё… — её голос дрожал, в нём не осталось ни намёка на стеснение — только жаркое, животное желание. Оба брата подчинились её требованию. Они отдавали ей всё, без остатка, доводя её до самого края. И когда их движения стали резче, глубже, темп нарастал с каждым новым толчком, Луканис с силой сжал её талию. Одной рукой он уверенно обхватил её шею, запрокидывая её голову назад, заставляя её встретить его взгляд. И тут же его губы накрыли её рот — жадно, властно, по-хищному, забирая этот момент себе. В каждом поцелуе была потребность, желание обладать, стереть любое расстояние между ними. Её тело полностью отдалось им, её спина выгнулась, голова запрокинулась назад, глаза прикрылись от нахлынувшего наслаждения. В груди бушевал пожар, с каждой секундой разрастаясь сильнее. В этот момент Илларио, с тонкой усмешкой, подался вперёд, меняя угол проникновения — Рук всхлипнула от острых ощущений. Его губы нашли её грудь — сначала нежно, с ленивой лаской, затем язык мягко обвёл сосок, дразня, смакуя, не отрываясь от этого чувственного танца. Рук срывалась в очередной хриплый выдох, её губы всё ещё касались губ Луканиса, слова больше не имели смысла — только звуки, прерывающиеся стоны. Илларио усмехнулся, прежде чем прикусить её набухший сосок, чуть сильнее, чем стоило, оставляя за собой острое ощущение боли и удовольствия. Это стало точкой невозврата. Её тело взорвалось в мощнейшем оргазме. Каждый мускул сжался, её спина выгнулась дугой, стоны превратились в крик, в чистый экстаз, разрывая пространство между ними. Она сжалась вокруг них, захватывая их обоих в этом вихре удовольствия, увлекая их за собой, заставляя терять контроль вместе с ней. Луканис глухо зарычал, его пальцы сильнее сжали её шею — не причиняя боли, а удерживая, не позволяя ей исчезнуть в этом моменте одной. Он держал её на грани, чтобы почувствовать, как её тело сотрясалось между ними. Илларио застонал, его дыхание стало прерывистым, почти жестоким, он чувствовал, как её мышцы охватывали его, сжимая, разрывая его самообладание. Рук кончила между ними, захваченная их телами, их руками, их жаждой довести её до этой вершины снова и снова. Вязкое, тяжёлое удовольствие заполнило воздух. На миг воцарилась абсолютная тишина. Её тело всё ещё содрогалось, сердце бешено стучало, стоны медленно затихали, пока сладкие агонизирующие волны не отпустили её. Но они не остановились. Илларио двигался под ней быстрее, его ладони впивались в её бёдра, направляя, диктуя ритм, заставляя Рук принимать его глубже, сильнее, жёстче. Каждый толчок обжигал её изнутри, доводя до безумия, заставляя потеряться в них обоих. Луканис за её спиной больше не сдерживал себя. Его движения стали резкими, властными, проникая в неё с такой глубиной, что она чувствовала, как их тела сталкиваются в одном бешеном, синхронном ритме. Он заполнял её полностью, без остатка, не оставляя ей ни единого шанса сохранить контроль над собой. Она ощущала их — каждого из них, их размеренный, идеальный темп, их тяжёлое, прерывистое дыхание, силу их тел, их неоспоримую власть над её телом. Каждый удар, каждый толчок отзывался в ней новым витком жара, погружая всё глубже в эту бездну. И она потерялась в этом. — Ты такая идеальная между нами, mi vida… — голос Луканиса звучал низко, насыщенно, вибрацией пробегая по её коже. Его губы нашли её шею, прижались к ней, оставляя горячие, влажные следы. — Хочешь почувствовать больше? — Илларио ухмыльнулся, его дыхание смешалось с её, прежде чем он поцеловал её — грубо, с тёмным удовлетворением. — Почувствовать, что значит быть наполненной до края? Рук захлебнулась в собственном дыхании, её голова откинулась назад, пальцы беспомощно цеплялись за их тела, пока они удерживали её в этом урагане наслаждения. Она не могла сдерживаться — больше ни секунды. Всё внутри неё кричало, тело дрожало, сгорая на кончике лезвия между ними. И когда Луканис в последний раз мощно вбился в неё, его мышцы напряглись, челюсть сжалась, и низкий, глухой стон сорвался с его губ. Он замер внутри, позволяя семени теплыми пульсирующими толчками заполнить ее, вовлекая её в этот момент вместе с ним. Илларио тут же последовал за ним, с силой вжимая её в себя. Его спина выгнулась, руки крепче сжали её талию, не позволяя отодвинуться ни на миллиметр. Его верхняя губа вздернулась, обнажая зубы, в гортанном рычании удовольствия, и он тоже наполнил её своим жаром, доводя до безумия. И Рук сломалась вместе с ними. В тот самый миг, когда они потерялись в ней, она взорвалась третьим оргазмом, мощным, разрушительным. Её тело содрогнулось, каждый мускул напрягся, мышцы сжались вокруг них обоих, затягивая их в этот вихрь удовольствия. Её крик, сорвавшийся с губ, смешался с их стонами, пока все трое сливались в одно целое. В этом моменте не было победителя. Никто больше не контролировал процесс — только чистое, животное желание и безграничная страсть, разорвавшая границы их тел. *** Рук медленно возвращалась в реальность, пробуждаясь в полупустой кровати. Простыни всё ещё хранили тепло прошедшей ночи, её тело было расслаблено, истощено, но рядом никого не было. Она не открыла глаза сразу. Осталась на месте, позволяя себе прочувствовать, как прохладный утренний бриз ласкал её кожу, оставляя за собой дорожку из едва заметных мурашек. Воздух был пропитан ароматами вина, сладкой неги, и чем-то более глубоким — чем-то интимным, необратимым, что уже невозможно стереть. Тонкий, полупрозрачный шлейф занавески колыхался на ветру. За ним, едва касаемые первыми солнечными лучами, она увидела, что дверь на террасу осталась приоткрытой. И там, в мягком утреннем полумраке, стояли двое. Луканис и Илларио Делламорте. Они опирались на балюстраду, босые, одетые по пояс. Их обнажённые спины тускло поблёскивали в неясном утреннем свете, а в руках небрежно покачивались бокалы с вином. Их силуэты — сильные, выточенные, такие знакомые и такие разные — казались двумя стихиями, наконец нашедшими баланс. Рук наблюдала, не двигаясь, её дыхание оставалось неглубоким, словно она боялась разрушить эту хрупкую сцену. Они говорили негромко, но их голоса были лёгкими. В них больше не было напряжения, не было колючего сарказма и скрытых уколов, что раньше таились в каждом слове. Между ними не осталось той глухой пустоты, которая ещё недавно разделяла их. Они тихо смеялись. Как когда-то давно, в жизни, где они ещё были братьями без пропасти между ними. — Мы справимся с этим вместе, брат, — голос Луканиса был низким, спокойным, твёрдым. В нём звучала не только решимость, но и принятие. Лёд, что долгие годы сковывал его, наконец растаял. — Больше никаких ошибок, что мы допустили в прошлом. Рук поймала взгляд Илларио. Тот, не сразу отвечая, сделал ленивый глоток вина и чуть качнул головой. В уголках его губ играла лёгкая, почти невесомая улыбка — настоящая, лишённая привычной маски сарказма. — Ты ведь знаешь, Луканис… — его голос звучал мягко, глубже, чем обычно. — Больше, чем убить тебя, я всегда хотел быть рядом с тобой. Они соприкоснулись бокалами, и звон хрусталя растаял в утреннем воздухе, как печать нового начала. Рук закрыла глаза, вбирая эту картину в свою память. Два брата. Две стихии. Две силы, которые наконец перестали разрушать друг друга и стали единым целым. Как когда-то, в прошлом. Она глубоко вздохнула, сжимая мягкие простыни пальцами, погружаясь обратно в тёплую негу ночи, что изменила всё. Теперь всё на своих местах. Теперь её сердце было спокойно.