Любимец моих дьяволов

Смотрит, как она надевает тоненький кружевной бра, как умело застёгивает, даже не акцентируя на этом внимания. Склоняя голову слегка на бок, смотрит на тонкую загорелую талию, спускается взглядом ниже, задерживаясь на оголённых ягодицах между которыми пролегала лишь тоненькая полоска от стрингов. Она идеальна. Откинула волосы, которые струились кудрями, не доходя до плеч. Судорожно надела на себя лёгкое платьице, даже и не подозревая, что он смотрит на неё. Смотрит и не понимает, как в этой хрупкой  девушке помещаются две равноправные личности. Он пытался узнать, пробудить ту часть блондинки, которая просыпается ночью, в темноте. Ту её часть, которая делает эту блондинку такой сексуальной. Ту долбаную часть, которая гаснет с первыми лучами солнца. Когда она прогибается под ним, выстанывая его имя, двигаясь так, словно рождена была для секса. И он не понимал. Совершенно точно не понимал, какого хера она так быстро меняет эту дьявольскую маску утром на маску долбаного ангела. Она не такая. Кому бы она ничего не пыталась доказать, он знал её настоящую. Знал каждого из её дьяволов, которые так его любили. Почему она ночью, делая невероятное с ним, срывая с него крышу, заставляя сжимать её тело крепче, заставляя бороться за место доминанта, ничего не боится, а на утро превращается в милую девчушку? И он намеревался узнать всё. Намеревался выпустить наружу всех её внутренних дьяволов, которые скреблись наружу, которые хотели свободы. — Настя, — пробормотал он, смакуя её имя во рту. — Родители в детстве не учили, что убегать, не попрощавшись, как минимум, некультурно? Тем более, после того, как ночью ты так красноречиво выстанывала моё имя, просила не останавливаться. Вздрогнула, обернувшись на его голос, встречаясь с его карими  глазами, пылающими насмешкой и неконтролируемым желанием, ведь эта девушка была лучшей из тех, кто у него был. А было их не мало. Но именно этот ангел с пронзительными карими глазами заставлял его сходить с ума, забывать обо всём на свете, когда он рядом с ней, когда она целует. Чёрт. — Этого больше не повторится, Лёш, — прошипела девушка, видимо всё ещё не до конца перешагнув черту. — Всё это было большой ошибкой, повторения которой я больше не допущу. Ни за что на свете. Хотелось рассмеяться. В голос, чтобы она понимала, как неубедительно звучат её слова для него. Чтобы понимала, что она никуда от него не денется, потому что только он способен удовлетворить все её желания. Ни один из ванильных парней, входивших в её окружение, не мог схватить её за волосы и оттрахать так, что на утро всё тело ломит. Ни один из этих парней, не мог дать ей того, чего она хотела. Грубости. Жёстокости. Чтобы она не говорила, она слишком сильно привязана к нему. Её дьяволов, которых она так тщательно скрывает, слишком сильно тянет к нему. Как к магниту. И она понимает это, как бы не доказывала обратное. Он верит её телу больше, чем этим словам, которые вылетают из её прекрасного ротика, который так сладко целовать. — Кажется, детка, ты говорила это и в прошлый раз, и в позапрошлый, что-то я не вижу, чтобы ты меня сторонилась, — он поднялся с кровати, абсолютно обнажённый, медленно, словно хищник к своей жертве, подошёл к девушке, шепча ей в самое ухо. — Что бы ты не говорила, внутри ты сама прекрасно знаешь, что не сможешь уйти навсегда. Сколько бы ты не строила из себя недотрогу, знай, что я могу нагнуть тебя где угодно и когда угодно. Она дрожала. Словно осиновый лист. Чувствуя, как нарастает возбуждение только от того, что он рядом. Полностью голый. От его голоса, грубого, с хрипотцой, которая придаёт наследнику рода Узенюков особый шарм. Едва ли не самому богатому роду в городе. Она поддавалась ему, она хотела его, несмотря на его репутацию полного ублюдка, несмотря на то, что их семьи абсолютные соперники, несмотря на то, что у неё уже есть жених, который идеально впишется в её семью, который уже был одобрен её родителями. С её репутацией она вообще не должна была находиться рядом с ним, она не должна была даже смотреть на него. Она ведь «солнечный зайчик» высшего общества, как её прозвали. Как бы она ни хотела, как бы она не желала, чтобы он исчез из её окружения, она не могла без него. Он был тем, кто успокаивал то, что разрывало грудь. — Иди к чёрту, — выплюнула она. — Лёша, серьёзно, держись от меня подальше, иначе… — Иначе что? — усмехнулся парень, кладя руки на её талию, крепко прижимая к себе. — Пора бы уже запомнить, детка, что я беру то, что хочу, и тогда, когда хочу. И не надо лгать о том, что тебе не хочется этого. Смотри, как бы ты не хотела сейчас убежать отсюда поскорее, ты дрожишь от моих прикосновений, и я уверен твоё бельё сейчас мокрое от желания. Её выводило. Раздражало. Выбешивало. Называйте, как хотите. Она не могла смириться с тем фактом, что он прав. Что он всегда так чертовски прав. Она не могла поверить, что весь её контроль, все её приручения собственных желаний, он разрушал лишь лёгким прикосновением. Поцелуем срывал все маски. Всё, что она так тщательно строила. Всю её идеальную жизнь разрушал Алексей Узенюк, которого она не могла вырвать с корнем из своей головы. Но она больше не хотела быть зависимой. Она больше не хотела рушить свою жизнь. Она не хотела ломаться. А ведь Лёша сломает её, как лёгкую фарфоровую куклу, а ей этого не надо. Она слишком остро реагирует на боль. Она не может потерять кого-то ещё. Она  не хочет терять близких людей. Поэтому она просто не может допустить, чтобы Узенюк стал для неё таковым. Это было бы слишком глупо с её стороны. — Отвали, — она толкает его в сторону, только вот он совершенно не поддаётся, продолжая стоять рядом, сжимая её хрупкое тело в крепких объятиях. — Узенюк, отвали от меня, слышишь? Но он словно и не слышал, словно задумался о чём-то. Словно и не чувствовал её сопротивления, а она боялась поднять на него глаза, боялась того, что может просто сдасться под его напором. Прогнуться. Снова и снова продолжая сдаваться своей тёмной стороне. Это просто надоело. Надоело чувствовать себя такой слабой, такой беспомощной перед ним. Перед его обжигающими руками. Выразительными губами. Светлыми волосами. Карими глазами. Он весь притягивал её к себе, словно магнит. Он был слишком любим её дьяволами, чтобы она могла хоть как-то противостоять этому наваждению. Но она должна была. Должна была оттолкнуть. И она пыталась, только вот Лёша явно был против такого расклада. Почему? Почему ему так нравится её мучить? — Я ненавижу тебя, — выкрикнула она, продолжая активно вырываться из его рук. — Слышишь? Ненавижу, — голос срывался на обречённый шёпот. Он приподнял её за подбородок, заставляя смотреть в его глаза, заставляя пропитываться им полностью, заставляя понять, насколько она глупа в своих желаниях избавиться от этого наваждения. Ни с кем ей не было так хорошо, как с ним. Она вообще не могла смотреть смотреть на парней, кроме него. Было противно. Не хотелось вообще ни с кем из них близко общаться. Даже смотреть на них не хотелось, но бизнесу отца нужна была финансовая поддержка, поэтому мать настояла на том, чтобы Настя познакомилась с Олегом Кривиковым, отец которого мог бы помочь Ивлеевым подняться на новый уровень. А потом на одном из званых вечеров она увидела его. Лёшу, мать его, Узенюка. И мир перевернулся, чтобы больше никогда не стать прежним. — Ненавижу, — прошептала она ещё раз, опаляя его губы горячим дыханием. — Ага, рассказывай это кому-то другому, детка, — проговорил он, усмехнувшись. — Можешь скакать в свою норку, но мы оба знаем, что ты вернёшься, потому что никто не может дать тебе того, что даю я. Так что давай, Настя, надевай свои маски дальше, но когда-нибудь я сорву их с тебя навсегда, ясно? Ты слишком сильно нравишься мне настоящей сукой, чем вот эта твоя  слащавая маска ангела. Он отпустил её. Поэтому она поспешила убежать, куда подальше от его глаз, от его голоса, хотелось уехать из страны, чтобы больше не видеть это огромный элегантный дом, чтобы больше никогда не бывать в этой комнате с такой огромной кроватью. Просто. Убежать. Трусливо поджав хвост. Хотя она и никогда не была трусихой. Никогда ничего не боялась так, как влияния этого высокого парня на своё тело, на душу, на ту Настю, которую он всё больше и больше будит. Ту Настю, которую она так тщательно усыпляла в себе. И ей совершенно точно не нужно было её пробуждение. Она уже была у двери, которая вела на свободу, когда её перехватили за руку и снова крепко прижали к мускулистому телу. Он был чуть выше её, поэтому его подбородок идеально ложился на её макушку. Он пах восхитительно. Дорогой парфюм, запах которого въедается в лёгкие, не давая возможности дышать полной грудью. Она не понимала, зачем он это делает. Зачем ему она, если вокруг него вьются все девушки города, готовые выполнять любые его прихоти? Любые желание, лишь бы он только был рядом, как и его кошелек. Зачем ему мучить её? Она хотела бы избавиться от этого ноющего чувства в груди, но не могла. Ведь она всегда возвращалась к нему, потому что тянуло, потому что всё её тело требовало его. Целиком и полностью. Вся её темная сторона желала его, и она не могла противиться ей. Она вообще ничего не могла сделать. И он целует. Жадно. Властно. Так, как никто и никогда её не целовал. Так, как она любила. Так, что подгибаются коленки. Так, что светлая сторона её души просто машет рукой, а тёмная зарывается руками в его светлые волосы, и отвечает на поцелуй. С ещё большей страстью. Потому что не может противиться. Потому что слишком сладко. Его губы такие тёплые, влажные, что она просто выгибается в его руках. Хочется большего, чем просто поцелуя, хочется его. Всего и сразу. Он кусает её нижнюю губу, чуть ли не до крови. Потому что она сводит его с ума. Потому что он не контролирует себя рядом с ней. Как и она себя. Тянет за отросшие волосы так сильно, что он шипит, запрокидывает голову, открывая ей доступ к бледной коже его шеи, в которую она мгновенно впивается зубами, тянет кожу, оставляя красные следы. Он рычит от боли, но терпит, потому что он знает, как она любит это. Настя  любит оставлять после себя следы. Его руки до боли сильно сжимают тонкую талию так, что совершенно точно потом останутся синяки от его пальцев, которые потом ещё неделю будут сходить с кожи. Но она не останавливается. Просто не может этого сделать. Ей мало. Мало его. Хочется больше. Ещё больше, иначе она просто умрёт от неистового желания. — Детка, — прошипел он, когда её губы спустились ниже, на ключицы, посасывая кожу. — Если ты прямо сейчас не остановишься, ты долго ещё из этой комнаты не выйдешь. И она пугается. Мгновенно отстраняется, чтобы не зайти слишком далеко. Чтобы снова не поддаться, а ведь она снова была на грани. Нужно что-то делать с этим, но она понятия не имела, как избавится от этой тёмной стороны. Слишком сильно она поглотила её. Снова. Хотелось выть от собственной беспомощности, ведь она такая слабая. Такая чертовски жалкая. Это же ведь смешно. Она просто не может сопротивляться этому наваждению. Почему? Почему так сложно контролировать себя рядом с ним? Всё хорошее внутри просто не справлялось, когда он лишь легонько касался её кожи. Все ангелы махали ручкой, уступая место тёмным дьяволам её души. — Зачем я тебе нужна, Узенюк? — спросила она, подняв на него свои тёмные глаза, пристально изучая его лицо. Он красив. По-аристократически красив. Ровный нос, светлые волосы, карие, пронзительные глаза. Алексей Узенюк был самым настоящим ублюдком, но она не могла просто уйти от него. Он манил, тянул к себе невидимыми верёвками, и ему удавалось это делать с необычайной лёгкостью. И он был потрясающим в постели. Он вскормил её дьяволов. Сделал их сильнее, настолько сильнее, что они вытесняли всё то, что она так тщательно построила в себе. — Ты необычна, детка, я хочу срывать с тебя все твои маски, пока они не закончатся, — прошептал он ей на ухо, вызывая предательские мурашки по коже. — Ты можешь сколько угодно бороться со своей тёмной стороной, но все твои усилия становятся бессмысленными, когда ты рядом со мной. Он посмотрел на девушку, глаза которой полыхали страхом. Она не понимала, что с ней происходит, и он не мог винить её в этом. Она слишком долго привыкла притворяться. Слишком долго была «солнечным зайчиком». Пускай строит из себя «правильную» сколько угодно, но только перед ним пускай запихнет свои маски поглубже в задницу. Он слишком хорошо её знает, чтобы верить в этот спектакль. Слишком сильно любит её демонов, чтобы так просто расставаться с ними. Он не позволит ей продолжать запирать себя настоящую в клетке. Такая милая внешность для такой тёмной души. Настя Ивлеева была кукольно красива. Белые волосы, большие тёмные, практически чёрные глаза были чистыми, как у ребёнка, а пухлые покусанные губы сводили с ума. Она слишком красива для этого грязного общества. Резко вырвалась из его рук и выбежала за дверь, оставляя за собой лишь шлейф цветочных духов, которым она не изменяла уже довольно долгое время. Да, и ему они нравились. Подходили к её внешности. Идеально вписывались в ту картинку, которую она усердно строила. Из всего того прогнившего насквозь общества, в котором они оба состояли, только он знал, какова Настя на самом деле. Что она совсем не та милая девушка, коей её все считают, она та, кто так пошло стонет под ним, та, кто выгибается, словно кошка, та, кто доставляет нереальное удовольствие. И он сделает так, что эта сторона станет основной. Как бы она не сопротивлялась, как бы не пыталась доказать что-то самой себе, он просто взорвет её изнутри. Ей нужен этот взрыв. Чтобы открыться, показать, какая она на самом деле. Показать свою сущность, саму себя во всей своей прекрасной тёмной красоте, в которую он едва ли не влюбился. Едва ли не позволил себе влюбиться. *** — Настя, милая, ты не хочешь пробежаться со мной по магазинам? — трещала что-то в трубку одна из подруг Ивлеевой. — Сегодня ведь Заболоцкие  устраивают новогодний ужин, на который мы, кстати говоря, приглашены, так что надо бы выбрать платье для такого события. Говорят, даже семейство Узенюков пригласили, а ведь они ходят только к самым влиятельным людям в нашем городе. Ты слышала о Лёше Узенюке? Мне говорили, что он самый настоящий красавчик, да и девушки, судя по слухам, у него нет, как думаешь, мне удастся привлечь его внимание? Голова уже трещала от этого назойливого голоса, который в последнее время раздражал на столько сильно, что хотелось придушить его источник. Но она-то знала в чём главная причина её раздражительности. Она уже не видела Узенюка три недели. Три длинные, тягучие недели, которые стали для неё  самым настоящим испытанием. Которое она выдержала. Пускай иногда от невыносимого желания его увидеть хотелось лезть на стенку. Пускай, она постепенно сходила с ума от нереального наваждения, которое тянуло её к дому Узенюка невидимыми нитями. Она выдержала это. И, чёрт возьми, она гордилась собой, как бы самоуверенно это ни звучало. И ей не хотелось портить это всё только из-за ужина у Заболотских. Она была абсолютно уверена, что как только она его увидит всё то, чего она так усердно добивалась в который раз полетит к чертям собачьим, а ей бы очень этого не хотелось. А родителям этот вечер был просто жизненно необходим для поддержания полезных связей, они просто не могли допустить, чтобы она не пошла. К тому же, там обязательно должен был быть «идеальный жених», с которым тоже необходимо было налаживать отношения. — Я думаю, что репутация Лёши Узенюка говорит сама за себя, — проговорила Настя  звонким голосом, полным лёгкого непонимания. — Вообще не понимаю, как ты, Наташа, могла даже подумать, чтобы с ним заговорить. Он же самый настоящий подлец. А платья мне не надо, потому что я купила совсем недавно одно синее, которое идеально подойдет для этого вечера. Только посмотри на Узенюка как-то не так, и я тебе все волосы повыдираю. Эта фраза едва ли не слетела с языка, а Насте мгновенно захотелось ударить себя по губам за такие мысли. Тёмная сторона просыпалась, требовала разрядки, которую Настя  не собиралась ей давать. Она собиралась убить её. Вытащить из себя щипцами, чтобы она больше не мучала её своей похотью, ревностью и злостью. Плевать как. Ей необходимо было сделать это. Пускай это будет невыносимо больно, она потерпит ради той жизни, которую она запланировала, в которой нет места этой тёмной стороне, в которой нет места Лёше Узенюку. — Да ладно тебе, Настя, — усмехнулась Наташа на том конце. — У тебя уже есть Олег, который на тебя слюни пускает, а мне тоже нужно налаживать личную жизнь, а Лёша стал бы для меня замечательной партией. Олег. Он был действительно хорошим парнем с замечательным вкусом в музыке и манерами, да и она была абсолютно уверена, что он сможет сделать её счастливой. Но чего-то не хватало. Почему-то всё, что он делал, часто раздражало, вызывало лёгкое отвращение. Он был слишком светлым, слишком правильным. И она смогла бы жить по правилам, если бы в её жизни не появился Узенюк. Пока не снёс к чертям весь самоконтроль. Их с Кривиковым называли самой милой парочкой в обществе, хотя они и невстречались. Но он красиво ухаживал, словно родился в 19 веке. Дарил огромные букеты с коротенькими записками. Боже, он поцеловал её всего лишь раз. — Ты же знаешь, в каких мы отношениях с Узенюками, — проговорила Настя  в трубку, пытаясь заглушить ярость, которая разгоралась в груди. — Я даже не хочу о них разговаривать. Ладно, меня отец зовёт, нужно бежать, встретимся уже на ужине, хорошо? Да что с ней такое? Какого черта она так злится на Наташу только из-за того, что она хотела приударить за Узенюком? Не может быть. Она что, ревнует? Как иначе объяснить всё это? Как объяснить тот факт, что ей хочется придушить девушку своими руками только за то, что она вообще посмела подумать о том, что сможет привлечь внимание Узенюка? Нет. Нет. Нет. Успокойся, Настя. Просто дыши. Вдох-выдох, вдох-выдох, помнишь? Не разучилась ещё дышать? Но её просто трясло от неконтролируемой ярости, перерастающей в истерику. Да что же это такое? Почему так происходит? Почему так сильно хочется сорваться сейчас в дом Узенюков, ворваться в комнату Лёши и обнять так крепко, чтобы окончательно убедиться, что он только её. Хотя это абсолютно точно не правда. Он каждой третьей девушки. Она не соврала о том, что ей необходимо было поговорить с отцом. Она соврала лишь о том, что это нужно было сделать прямо сейчас. Папа действительно намеревался с ней о чём-то поговорить и попросил зайти в его кабинет в течение дня. Вот сейчас было как раз самое время навестить отца. У них с отцом были не то, что напряженные или плохие отношения. Нет. Их просто не было вообще. Он практически не появлялся дома, лишь ужинал со всей семьей раз в неделю в воскресенье, и спрашивал у неё, как учёба. А ещё он лишь раздавал приказы. Она не знала этого человека, как родного отца. Она знала его, как просто мужчину, отдающего приказы. Его кабинет располагался на третьем этаже дома  Ивлеевых, да и Настя была в этом кабинете всего пару раз, хотя живёт в этом доме уже 19 лет. Она не знала, зачем отец её вызвал, не знала, о чём он хочет с ней поговорить, но мурашки в предвкушении рассыпались по телу. Ей хотелось бы с ним поговорить. — Можно? — вежливо спросила она, постучавшись в кабинет, припоминая, как отец не любит, когда его отвлекают от важной работы. — Да, Настя, можешь войти, — проговорил отец, подняв на неё глаза. Её отец был самым обычным мужчиной сорока пяти лет со слегка седеющей щетиной, за которой он тщательно ухаживал. У него цепкий, строгий, безэмоциональный взгляд. От такого человека не знаешь, чего ждать, потому что он слишком скрытный и чёрствый. Но, тем не менее, Настя питала надежду узнать его когда-нибудь поближе. Она осмотрела кабинет быстрым взглядом, пытаясь понять, изменилось ли что-то после её прошлого визита. Нет, всё было так же, как она помнила. Тёмные занавески, которые заглушали солнечный свет, делая комнату тёмной и мрачной, огромный дубовый стол, на котором всё было идеально скомпоновано.На столе рамка с фотографией их семьи. На ней Настя  ещё совсем малышка. Но почему-то именно эта фотография стояла на столе. — Я хотел бы обсудить твои отношения с Олегом Кривиковым, — проговорил отец, откинувшись на спинку стула, окинув её взглядом внимательных глаз. — Понимаешь ли, Настя, из-за чёртовой семейки Узенюков мы сейчас можем потерять дом, состояние, имя — всё, чем мы так дорожим, и если для того, чтобы сохранить величие нашего рода тебе придется отдаться сынку Кривикова, то ты сделаешь это, поняла? Глаза в одно мгновение наполнились слезами. Она не верила, не могла поверить, что её родной отец мог такое говорить, захотелось просто стереть это из своей головы, чтобы больше никогда не слышать от него такого. Да, она знала, что они на грани разорения, но разве это повод для того, чтобы… Изо рта непроизвольно вырвался всхлип, потому что грудную клетку разрывало от боли, предательства. Она знала, что родителям очень поможет этот союз, но она не думала, не могла даже и представить, что её заставят выходить за него насильно. Она просто не верила. Ещё один всхлип, и она встречается с неодобрительным, презрительным взглядом собственного отца, который смотрел на неё из-под модных очков. В груди начинала расти злость, презрение, обида, постепенно снова будя ту Настю, которую она боялась разбудить. Чтобы он не говорил, он не стоит того, чтобы весь её контроль летел к чертям. Он просто не стоит её слёз. — Я спрашиваю, ты поняла меня? — прорычал отец, а мурашки начали ходить ходуном по спине от страха. Она теперь действительно боялась, что он ударит её. Потому что он смотрел так, словно мысленно разорвал её на тысячу мелких кусочков. Она понимала, что у неё нет другого выхода, кроме как обречённо кивнуть головой. Что с ней будет, если она откажется? Её просто вышвырнут из этого дома, а идти ей некуда. Почему-то сразу вспомнилось огромное поместье Узенюков, и захотелось рассмеяться от глупых собственных мыслей. Нет. Лёша  не станет подбирать бомжей с улицы, не станет марать свою репутацию общением с ней. — Сегодня же вечером на ужине у Зоболотских  соблазняй его, как хочешь, — проголосил отец. — Семья Кривиковых  слишком благородная, так что, если он тебя трахнет, то на следующий день сделает предложение. — Я поняла, отец, — прошептала она, глотая слёзы. *** Он пришёл на этот ужин с этими прогнившими людьми только по одной светловолосой  доставучей причине, которую он не видел уже три грёбанных недели. Три долбанных недели ада. Какого хрена она не пришла? Какого хрена игнорирует его звонки? Какого чёртового хрена она не выходит из своего дома ни на одно мероприятие. Она не появлялась нигде. Ни на Дне Рождения одной из её подруг. Ни на ужине у Лукьяновых. Чёрт, она словно выпала из реальности. А он медленно сходил с ума, потому что её не хватало. И это было столь сильно ощутимо, что хотелось врезать самому себе за эту слабость. Нам противопоказано расстояние. Только рядом. Только вместе. За эти три адских недели у него не было ни одной девушки. Просто потому, что он не хотел никого, кроме Насти. Ни одна так не привлекала его. Чёрт, у него даже не вставал член на других. Но на этот вечер она не могла не прийти. Она будет тут. Обязательно будет, просто потому, что такие вечера слишком редки, чтобы пропускать их из-за какой-то сраной гордости. Думаешь, получится бороться? Думаешь, заглушишь другую свою сторону, и всё пройдет? Ни хрена, детка. Можешь пытаться, сколько хочешь, но такое не получится заглушить, не выйдет избавиться от этого, просто нужно принять себя такой, какая ты есть на самом деле. Какой только он тебя знает. Самой настоящей сукой. Той, кто оставляет после себя багровые следы на его теле. Той, которая матерится, когда злится. Той, кто носит чёрное кружевное бельё. Бегай, сколько твоей душе угодно, но ты всё равно вернёшься, потому что скучаешь, потому что тебе тоже этого не хватает, как бы ты старательно этого ни отрицала. Как бы не пыталась забыть. — Алексей, — прокричал Дмитрий Заболотский  с самого порога. — Не думал, что почтишь нас своим присутствием. Он бы и не почтил, если бы не был бы уверен, что тут будет та юная леди, с которой он очень хотел бы поговорить. Она просто обязана была быть здесь, потому что было бы полным неуважением проигнорировать приглашение Заболотских. А манеры у Насти были всегда, как бы она не хотела остаться дома и в этот вечер, ей просто никто не позволит. Им надо поговорить. И она прекрасно это знает, хоть и старательно избегает этого разговора. И он ищет её взглядом среди всей этой разноцветной массы одинаковых людей, которые заботятся лишь о своей репутации и пекутся лишь о своем состоянии. Злость накрывала с головой, потому что он не мог найти её. Он осмотрел уже все лица, все фигуры и наряды, но её нигде не было. Нигде. Искать в толпе её глаза, за гранью безумства. Руки сжались в кулаки, едва ли не раскрошив стакан шампанского в руке. Он не мог ошибиться. Она должна быть здесь. Просто обязана. Если она не придет, то он просто-напросто вломится в дом Ивлеевых, выбивая дверь с ноги, потому что просто так ему не откроют. И выведет её оттуда, словно нашкодившего котёнка. А ведь он так и сделает, если она прямо сейчас не появится в этом грёбанном зале. Давай же, Настя, зайди в эту комнату и сверкни своей белозубой улыбкой, чтобы все старики начали облизывать тебя своими пошлыми взглядами. Давай же, как обычно, с идеальной укладкой и в потрясающем платье. Как ты можешь. Он. Просто. Не мог. Ошибиться. Не в этот раз. — Здравствуйте, Дмитрий, — послышался звонкий голосок, который он не спутал бы ни с одним другим. — Спасибо за приглашение, мы были рады его принять. Боже, он скучал по ней. Выглядела, как всегда, восхитительно. Тёмно-синее платье идеально подчёркивало все изгибы сексуальной фигуры, а неброский макияж делал её просто невероятно милой. И он сошёл с ума ещё один раз. Воздух выбило из лёгких. Невероятна. Просто невероятно красива. Он был не готов к такой своей реакции, не готов был к тому, что не сможет отвести от неё свой взгляд. Не готов был к тому, что она вообще имела над ним такую власть. Он обожал её издали, а она и не подозревала, что он не сводит с неё серьёзных горящих глаз, стоит лишь ей отвернуться. Он не был готов ни к чему. Просто только от одного вида пары её стройных ножек в этом платье, член призывно тёрся о ширинку, желая быть в ней. Там, где так влажно, сладко, тепло. И тут она посмотрела на него, сводя его с ума в который раз. Но что-то было не так. Он буквально почувствовал это с расстояния. Глаза сейчас не светились той привычной радостью, к которой он привык. Они были полны какой-то обречённости, боли и страха. Неужели это из-за него? Нет. Нет. Нет. Настя Ивлеева ни за что не стала бы плакать из-за него, слишком гордая и сильная, чтобы позволить себе такую слабость. Слишком часто она говорила, что не вернётся, но возвращалась. Она не могла плакать из-за него. Но из-за кого тогда? Он вообще никогда не видел, чтобы девушка плакала. Значит, довести её до слез не просто. Руки непроизвольно сжались в кулаки, когда к ней подошел Олег Кривиков, приобняв смущённо девушку за талию. Злость начинала накрывать с головой. Хотелось сорваться с места, и вывести Кривикова во двор, где популярно объяснить, что и кому принадлежит. Но он не мог сделать этого тут. Слишком много людей. Он ревновал её к каждому, кто посмел касаться её кожи. Снова встретились взглядами. Давай, детка, только кивни, дай знак, и он начистит этому сосунку лицо. Только дай хоть какой-то знак, чтобы он понял. Чтобы был уверен, что Кривиков что-то натворил. Хотя, он уже натворил. Прикоснулся к Насте. К его Насте. Только за это Узенюку уже хотелось идти бить его морду. Просто потому, что ревность клокотала в груди. Он не мог понять, что же это такое, но теперь понял. Он ревнует. Он впервые в жизни кого-то ревнует, и это так чертовски странно. Это непривычно, дико для него. Но в одном он был точно уверен. Хоть одно лишнее движение со стороны Кривикова, и у него сорвёт крышу. Просто. Снесёт. Потому что никто, кроме него, не смеет прикасаться к ней. Потому что только он знает всех её дьяволов, только он способен их приручить, только его они считают своим хозяином. Кто бы что ни говорил, какие бы слухи не ходили, если он прикоснется к ней ещё раз, Узенюк повыдёргивает ему руки. С корнем. Прямо в этом идеально-украшенном зале. И плевать. Но тут Настя  улыбнулась и перехватила руку сосунка, притягивая того к себе. Что? Что, чёрт подери, происходит? Какого хрена ты творишь, детка? Мысли спутались в один большой клубок, а внутри словно что-то оборвалась. Сломалось. Раскрошилось на части. И каждый вдох отдавался тупой болью, от которой просто хотелось избавиться, потому что она разрывала его на куски. Что. Ты. Творишь. Что у тебя на уме, какие долбанные цели ты преследуешь? Назови мне хоть одну причину, детка, которая будет достаточно веской, чтобы я не выгнал этого ублюдка пинками из этого зала? Хоть одну долбанную причину. Заиграла медленная мелодия, которая сейчас была, как никогда кстати. Было бы идеально поймать блондинку сейчас на танец, только вот её уже повёл в танце Кривиков, который уже начинал не просто раздражать Узенюка, а по-настоящему злить. Выводить из себя. Заставлять сжимать кулаки до побелевших костяшек. Ярость звенела в ушах. Он облокотился о стенку, исподлобья наблюдая за танцующей парочкой. Казалось, обладай его взгляд сейчас большей материальностью от Олега Кривикова осталась бы кучка пепла на полу. Какого хрена он так чертовски злится? Что заставляет его кровь закипать в жилах? С каких пор светловолосая девчонка имеет на него такое влияние? Когда эта грёбанная песня уже закончится? Потому что уже не хватало сил смотреть, как она вешается на нём, словно последняя шлюха, а он лыбится, как полнейший идиот. Что с тобой произошло,детка? Решила заменить меня вот такой дешёвой подделкой? Ничего не выйдет. Когда закончится эта песня, можешь рыть себе могилу. Ответишь за каждое объятие, за каждое прикосновение к твоей коже. За то, что заставила его злиться, за то, что желваки ходят ходуном, за сжатые кулаки и всепоглощающую ревность. За то, что он отказал пятерым девушкам в танце, потому что боялся потерять одну единственную из виду. Чтобы, не дай бог, не иметь возможности следить за каждым её шагом, за каждым движением. Почему-то это стало таким важным. Руки Кривикова крепко держали её за талию, и только пусть попробует отпустить их ниже, а вот Настя его удивляла с каждым разом всё больше и больше. Она прижималась к нему, вилась вокруг него, словно кошка. И Лёша реально поверил бы в это всё, если бы не её глаза, если бы не взгляд, который просто кричал о том, что ей хочется убраться отсюда, как можно быстрее. Никто не заметил этого, кроме него. Он слишком хорошо её знал, чтобы поверить в этот спектакль. Медленная мелодия закончилась, уступая место обычной клубной музыке, под которую все начали двигаться. Но не Настя. Она лишь дружелюбно улыбнулась Кривикову и подошла к стенке, дабы привести себя в порядок. Вот он. Шанс. И Лёша не собирался его упускать. Стремительно пробираясь сквозь толпу, он пытался сконцентрировать свой взгляд на светлой  макушке, но после бутылки дорого коньяка это получалось не слишком хорошо. Она стояла, прислонившись к стене, и пила коктейль в красивом стаканчике, когда он резко перехватил её тонкое запястье, затягивая её в тёмный коридор. — Что ты творишь? — зашипела она, выдирая свою руку из его цепкой хватки. Она не могла больше этого терпеть. Не могла выполнить поручение отца, потому что Олег Кривиков  ей совершенно не нравился, потому что ей нравился тот, кто стоит сейчас перед ней и испепеляет взглядом своих карих глаз. Он идеален со всеми своими недостатками, со всеми изъянами, только его любят её дьяволы. Всегда только его. И он сейчас такой красивый в этом элегантном смокинге, подчёркивающем идеально сложенное тело, с этой причёской, которая так чертовски сильно ему идёт. Но она не может быть с ним. Есть много причин, объясняющих почему. Просто немереное количество, потому что они слишком разные. — Это ты что творишь, детка? — зарычал он, вжимая её в стенку всем телом. — Объясни мне сейчас же, какого хрена я только что видел. Он злился. Она видела эту неконтролируемую ярость в его глазах. Она чувствовала, как его руки крепко сжали её талию, вжимая её в стенку. И она не могла понять причины. Потому что она танцевала с Кривиковым? А Лёше-то какое дело до этого? Ему же на всё всегда плевать с высокой колокольни было. Или нет? Но сейчас от одного только взгляда мурашки ходили по коже, потому что, казалось, что если она прямо сейчас не ответит, то он её просто придушит. На месте. И ни капельки потом не пожалеет об этом. — Я не знаю, что ты там видел, но если ты сейчас меня не отпустишь…— дышать становилось тяжело, потому что просто-напросто не хватало воздуха. — Не строй из себя дуру, Настя, потому что ты таковой не являешься, —проговорил Узенюк. — Ты игнорируешь меня долбанных три недели, нигде не появляешься, а я, сука, жду тебя, как проклятый, чёрт, детка, я уже даже думать не могу ни о ком другом, кроме тебя. Я думал, что сойду с грёбанного ума за эти три недели. Потом прихожу на это чёртово сборище прогнивших людей, чтобы увидеть тебя, и что я вижу? Как ты вешаешься на этого ублюдка, как последняя шлюха? Можешь другим втирать про любовь и влюбленность, мне можешь даже и не заикаться об этом, поняла? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить во всё это дерьмо. Просто объясни мне что, чёрт возьми, происходит. Она не знала, что ему ответить. Глаза наполнялись слезами, но она не могла позволить им вырваться наружу. Тем более, перед Лёшей. Она не могла сказать ему правду. Потому что это, как ни крути, её отец. Она не имела совершенно никакого права подрывать ему репутацию. Хотелось исчезнуть. Просто испариться, чтобы не было так стыдно за саму себя, чтобы не было столько проблем, чтобы не отвечать сейчас на эти вопросы. Это всё слишком сложно для неё. Слишком. Она понимала, что Узенюк поймет, если она солжет. И он был прав. Он слишком хорошо её знает. Лучше всех остальных, как бы прискорбно это ни звучало. Никто не знал о существовании её тёмной стороны, кроме него. Никто не знал о её личных демонах, кроме него. Никто. Никто. Никто. Ни одна подруга, ни родители. Никто. Почему он говорит такие вещи? Думать ни о ком другом не мог? Бред. Это просто-напросто не может быть правдой. Он же ведь Алексей Узенюк. Этот человек ни к кому не привязывается. Никого не любит. Зачем тогда разрывать её сердце на части, говоря о том, что ему было плохо без неё? Ложь. — Это неважно, — прохрипела она. — Нет, чёрт подери, это чертовски важно, детка, — прорычал он, обжигая её  кожу своим горячим дыханием. — Просто если ты прямо сейчас мне всё не расскажешь, то я выволоку его отсюда и начищу его личико так, что родная мать не узнает, понимаешь? И меня никто не остановит. Запомни раз и навсегда. Ты-моя. Со всеми твоими демонами. И никто, никто не посмеет к тебе прикоснуться. Нижняя губа предательски задрожала. Она не верила, что слышит всё это от него. Она просто не могла поверить во всё происходящее. Он не мог говорить такое. Сколько же он выпил? Она чувствовала запах алкоголя, она не могла спутать, ведь от Лёши всегда слегка пахло алкоголем, но сейчас был явный перебор. Он пьян. Так хочется поцеловать. Но она боится, так чертовски боится, что после всего этого дерьма он просто- напросто оттолкнет её, оставит её рыдать тут в одиночестве. А ведь он может. И сделает так. Даже если она прямо сейчас его поцелует он оттолкнет её, потому что она ему не нужна. И никогда не была нужна. Кто она ему? Девочка, которую он периодически трахает? — Поцелуй меня, — прошептала она неосознанно, едва слышно. И не нужно было просить дважды. Его губы врезались в её рот. Так, что перехватило дыхание. Так, что коленки едва ли не подогнулись. Так, что она упала бы, если бы не его крепкие сильные руки, сжимающие её талию. Она сама просила. Требовала. Приказывала. И он не мог не дать ей то, что она хочет. Тем более, что он сам хотел этого, как проклятый, как мальчишка. Он слишком сильно скучал по ней. За эти три недели слишком изголодался по этому совершенному телу. По губам. Таким тёплым, мягким, сладким, нежным, податливым, отвечающим на его поцелуи. Эти губы сводили его с ума. Словно глоток свежего воздуха. И он не мог им надышаться. Целуя снова и снова, словно она была единственным, что имело сейчас значение. А это так и было. Она была его маленьким миром со своими демонами, которые сейчас проснутся и будут требовать. Будут искушать и просить. И он даст им то, чего они хотят. Притягивает её к себе, заставляя вжиматься в его тело. Казалось, что нельзя уже ближе. Но они пытались. Рот в рот. Языки сплетались в бешеном танце, исследуя, проникая глубже, срывая стоны. Боже, как она стонет. Самые приятные звуки на всём грёбанном свете. Больше никто так не стонет. Искренно. Чувственно. Потрясающе. Сжимает её талию до боли, до синяков, которые наверняка останутся на загорелой коже. И её руки, её мягкие, нежные руки с тонкими музыкальными пальчиками, зарывающимися в его волосы, доставляя неимоверно удовольствие. — Тебе нужно будет всё мне объяснить, детка, — прошипел он, когда её губы перешли на его шею, оставляя уже привычные следы, а руки начали медленно расстегивать рубашку. — Просто заткнись, — рыкнула она, прикусывая кожу его шеи. Он любил, когда она оставляла засосы, хотя мало кому вообще позволял это делать со своей кожей. Ей позволял. Она был особенной. Единственной, кто вызывал в нём такие противоречивые чувства. Ей хотелось всё позволять. Её хотелось разгадывать, как загадку, как сложный ребус, потому что она была интересна. Чертовски интересна для него. Девушка с двумя ипостасями. Днём ангел, а ночью демон во плоти. Подхватывает её под ягодицы, заставляя обхватить его талию ногами, прижимаясь к нему своей промежностью, задирая платье, оголяя задницу в чёрных кружевных трусиках. Нужно было отнести её туда, где их никто не потревожит. Где их никто не найдет. Но у Узенюка не было совершенно никакого желания, да и времени думать, поэтому он просто открыл с ноги первую попавшуюся дверь, которая, к счастью, оказалась дверью в чью-то спальню. Желание возрастало с каждой грёбанной секундой. Он не мог терпеть, когда она так целует, когда она в таком платье, когда она такая чертовски красивая, что хочется взять её прямо сейчас, без всяких прелюдий, но он знает, как она их любит, как любит растягивать удовольствие, как любит изнывать от желания. Он знал, что любят её личные дьяволы. Кусает его за шею. Едва ли не до крови. До шипения, непроизвольно выскальзывающего изо рта. Получает в ответ. Громкий шлепок по голой заднице. Вскрикивает в его рот от боли. Наверняка останется красный след от его руки. Плевать. На всё плевать. Только. Поцелуй меня ещё раз. И она целует. Страстно. Грубо, перехватывая инициативу. И он позволяет ей это совсем ненадолго. Чтобы она совсем чуть-чуть почувствовала себя главной. Пускай наслаждается, пока может, пока он разрешает. Пока он хочет, чтобы она была главной. Швыряет её на кровать, попутно стягивая с себя уже расстегнутую рубашку. Возвращается к её губам, кусает, сминает, целует. Властно. Грубо. Жёстко. Чуть ли не языком вытрахивая её рот. Они сходят с ума. Она шипит, царапая его спину длинными ногтями. Его детка. — Мне очень нравится твоё платье, — медленно проговорил он, оставляя на её  шее багровый засос. — Хочу сорвать его с тебя. — Так сорви, — соблазнительно прошептала она, расстегивая его ширинку, из которой уже выпирал стоящий колом член. И платье летит куда-то в сторону. Губы припадают к её пышной груди, кусая и оставляя на ней красные отметины, а из её рта вновь вырывается стон с его именем. Только с его. Больше ни с каким другим. Больше никто и никогда, если не он. Она такая вкусная. Её рука сжимает член так, что из его рта вырывается хриплый стон. Чёртовка. Знает же, как это заводит. Знает, что он не может себя сдерживать, когда она прикасается к нему… так. Страстно. Нежно. Приятно. Больше не отпустит её. Никогда. Срывает с неё лифчик, трёт уже затвердевшие горошины сосков, затем поочерёдно их целуя. Она идеальна. Совершенна. Невероятна. Светлые волосы разметались по подушке. Глаза полузакрыты. Ноги распахнуты. Для него. Всегда только для него. Его девочка. И он входит в неё, отодвигая кружево трусиков, срывая громкий стон с её губ. И двигается быстро, грубо, жёстко. Так, как она любит. Так, как любят все её  демоны. Так, как ему нравится. Они просто созданы друг для друга. Он прикусывает мочку её уха, зная, что это её эрогенная зона. Он всё о ней знает. И она дрожит. Так чертовски сильно дрожит в его руках. Такая красивая. Кукла. Самая настоящая кукла, которая сейчас ведёт себя не так, как полагается невинным куклам. Ангелы не кусают до крови, не царапают спину, не просят не останавливаться, ангелы не стонут так, как стонет она. Да ему и нахер не нужен Ангел. Нужна она. Вот такая. С её демонами. С её личным адом в голове. С её двумя сторонами. Он сорвёт все её маски. Взорвёт кратер. Только его девочка. Потому что он уже не представляет своей жизни без неё. Она тянет его за волосы, снова припадая губами к его шее. На этот раз совершенно по-другому. На этот раз нежно, сладко, медленно. Что идет в совершенный резонанс с его быстрыми, грубыми толчками в ней. — Не останавливайся, — прошептала она одними губами. — Я так скучала. Она тоже. И он кончает куда-то в сторону, не обращая внимания. Он теперь никому её не отдаст. Пускай она говорит, вытворяет, что хочет, но больше она от него не убежит. Никуда и никогда. А Кривикову он всё-таки набьёт морду. Пускай будет для него уроком. К чужому прикасаться нельзя. А особенно к его. Целует её в шею. Сладко. Нежно. Расправляет рукой её волосы, убирает их с её взмокшего лица. Смотрит, как подрагивают длинные ресницы, как раскраснелись щёки, как она тяжело дышит ртом. Идеальна. — Любимец моих дьяволов, — прошептала она прежде, чем провалиться в сон.