Глава 1. We left, we cried, we loved and then we lost it

— Я так и знала, — ее голос болью отзывался в сердце Хеймитча. — Я так и знала... Он стоял в квартире Эффи, в той самой квартире, в которой они провели месяцы после казни Койн. В той самой, где он обещал ей светлое будущее, в котором они уедут в другой дистрикт и будут жить вместе, строя свою новую, счастливую жизнь. Которой не было суждено случиться. Этим утром новое правительство Панема объявило о помиловании Пересмешницы с одним условием: ее отправляют в дистрикт Двенадцать под присмотром матери. Проблема была лишь в том, что Миссис Эвердин наотрез отказалась ехать с дочерью. Никакие уговоры и крики Хеймитча, никакие рациональные доводы и мольбы Плутарха не изменили ее мнение. Она туда не вернется. Хэвенсби говорил, что ее можно понять, но пусть он идет в задницу со своим пониманием. Она ее дочь, черт возьми, как вообще можно бросить Китнисс в таком уязвимом состоянии совершенно одну? Хеймитч никогда этого не поймет, как никогда и не простит Миссис Эвердин этого предательства. Своим отказом она разрушила планы стольких людей, но самый важный для него человек стоял прямо перед ним. Никакого парика, никакого мякияжа. Только мягкие светлые локоны, обрамляющие ее заплаканное лицо, только домашний шелковый халат и скрещенные на груди руки. Хеймитч сделал шаг вперед, чтобы обнять, прижать ее к груди, но Эффи отпрянула от него, как от бушующего пламени. Горячие слезы злости струились по ее раскрасневшемуся лицу. Боль. Он снова причинял ей боль. Мужчине хотелось кричать, разбрасывать мебель и громить посуду. Его кулаки были сжаты так сильно, что ногти оставляли на ладонях красные отпечатки-полумесяцы. Хеймитч злился на себя, на Миссис Эвердин, на правительство, которое посчитало, что Китнисс нельзя отпускать домой одну. В глубине души он знал, что это было правильно. Девчонка провела последние месяцы в заключении, в яростных попытках заморить себя голодом до смерти. Черт, она пыталась убить себя прямо у него на глазах, и Эбернети ничего не мог с этим сделать. Какой он после этого ментор? Его костяшки пальцев еще неприятно саднили из-за того, что он бился с белоснежной мраморной стеной в Тренировочном центре после окончательного и бесповоротного «нет» от матери Китнисс. В тот самый момент он понял, что должно произойти дальше. И это разрывало его изнутри, выворачивало душу наизнанку. Все его розовые мечты о небольшой квартирке где-нибудь в четвертом на берегу океана, где они с Эффи заживут свою новую счастливую жизнь пошли прахом. Он корил себя за то, что вообще посмел об этом думать, посмел мечтать. «Карма — бессердечная сука» — любил он повторять себе всю свою жизнь, как мантру, строчку из какой-то книги. Ничего не могло пойти так, как он хотел, потому что Хеймитч слишком нагрешил за все свое существование. Скольких детей он отправлял на смерть, заливаясь алкоголем и даже не пытаясь им помочь. Сколько отвратительных слов он сказал, сколько раз его выводили из пьяного делирия врачи и Эффи. — Эффи, — умоляюще протянул он, не смея больше приближаться. — Дорогая, послушай. — Я знала, что это не могло быть правдой! — вскрикнула она, нервно перебирая пояс своего халата. — Все эти сказки о счастливом будущем, которые ты мне наплел. Все это было неправдой! Ты всегда знал, что ты вернешься в Двенадцатый. Бросишь меня, бросишь здесь одну. Хеймитч упал в кресло, не в силах больше выносить эту чудовищную боль. Ее крики были более, чем оправданы. Они ждали вынесения оправдательного приговора долгих пять месяцев. Ждали освобождения, старта их новой жизни. Строили планы, сидя в обнимку прямо в этой самой гостиной. Все это обрушилось, как карточный домик под дуновением ветра этим утром. — Эффи, пожалуйста, — снова взмолился Хеймитч, его хриплый голос дрожал. — Поехали со мной, поехали с нами. Мы можем быть вместе там, в Двенадцатом, а когда девчонке станет лучше, мы... — Довольно! — Эффи вскинула руки перед собой в защищающемся жесте. — Хватит, Хеймитч, хватит причинять мне боль. Я больше тебе не верю, я больше не могу... Уходи. Уезжай, помоги Китнисс и больше не связывайся со мной. Я этого больше не вынесу. Ты сам не разобрался в том, что хочешь от жизни. Нам лучше больше не видеться. Эффи резко развернулась и шелковой молнией метнулась в свою спальню, захлопнув дверь прямо перед носом мужчины, так отчаянно пытавшегося ее догнать. Замок повернулся с глухим щелчком, явно дававшим понять, что их разговор на этом окончен. Хеймитч прижался лбом к двери и сделал несколько глубоких вдохов. «Несправедливо, нечестно, да как она может», — ярость крутилась в его голове, как рой пчел-убийц. Конечно, он злился и на Эффи. Но, несмотря на свою обычную натуру, он не стал поддаваться. Накричать на нее сейчас было бы последним гвоздем в гроб их отношений, которые и так стояли на очень зыбком песке. Естественно Эффи не поедет в Двенадцатый, в его грязный, пропахший алкоголем и горем дом. В место, откуда она из года в год забирала его, бессознательного и вусмерть пьяного на Жатву. В Двенадцатый, откуда она собственными руками забирала двоих ни в чем не повинных детей и возвращала в деревянных ящиках. Это место несло слишком много чудовищных воспоминаний, для них всех, но, в особенности, для Тринкет. Жители дистриктов научились жить с этой ужасной тревогой, не отступающей ни на секунду, пронизывающей каждый уголок припорошенного угольной пылью городка. Эффи же приходилось погружаться в эту атмосферу каждое лето, как в чан с ледяной водой. Ей приходилось притворяться счастливой, улыбчивой. Притворяться, что она обожает игры и свою работу. Ее маска жизнерадостности спадала лишь с ним наедине, когда никакие камеры и уши Капитолия не могли достать их. Только тогда женщина позволяла себе горько разрыдаться, прижавшись к груди Хеймитча. И он крепко обнимал Эффи, цепляясь за нее, как за последнюю соломинку. Эти моменты нужны были ему так же, как и ей самой. Может быть, даже больше. Их отношения нельзя было назвать здоровыми ни в какой мере, но у них получалось сохранять хоть какой-то эфемерный баланс. До этого момента. Хеймитч прислушивался к глухим рыданиям за дверью, зная, что ничего больше сделать он не сможет, как бы ему не хотелось сейчас выбить эту чертову дверь и сгрести Эффи в охапку, поцеловать ее пахнущие цветами волосы и сказать, что все будет хорошо. — Мы уезжаем завтра в полдень, — глухо пробормотал он в деревянную поверхность. — Приходи, если хочешь. Я... Я тебя... Китнисс будет тебя ждать. Он не смог выдавить из себя те самые три слова. Хеймитч ни разу не произносил их вслух, но был уверен, что она знает о его чувствах. Что догадывается сама. После всех разговоров, всех ночей, проведенных на тесной койке в Тринадцатом. Очевидно, он ошибался. Но ничего уже не попишешь. Мужчина оторвал себя от двери и, тяжелой поступью, нарочито медленно, пошел в сторону выхода. Частичка его души надеялась, что дверь распахнется, что Эффи бросится в его объятья и попросит не уходить. Этого не произошло. Дверь осталась закрытой.