Часть 1

      «Уже рассвет, мой господин и повелитель, и я прекращаю дозволенные мне речи!» — хрипловатый голос в голове прозвучал и смолк.       Так эротично даже любимая медсестра из короткого сна не выводила, зовя на экстренную операцию. Александр вытряс дурман из глаз, проморгавшись, обтёр лицо ладонью. Какая длинная ночь! Его напарник свалился с температурой и уехал домой. Александру привезли одно пулевое ранение и одно ножевое, глубокое — волосок до смерти. Как на войне…       Он не мог забыть свою войну: высокую, зловеще иссушённую, с длинными, оплетёнными вздувшимися венами руками. Ими война впивалась цепко, перехватывая за горло, билась пульсом в висок всякий раз, когда алкоголя становилось много или Александр видел кровь. Но издержки профессии врача-хирурга кровь не исключали априори. Его имя было «защитник людей», и Александр носил его с честью. И в первую чеченскую компанию его призвала честь. Там он узнал, насколько война проникала в людей, убивая бескровно, залегая в душе таким глубоким пластом, что могла отравить в любой момент. И в любой момент могла остановить сердце. Александр старался запереть воспоминания о войне, но они выбирались всякий раз с запахом гари, привкусом крови, острым холодком спирта на коже, гаснущим взглядом или рваным дыханием на губах. И тогда начинался бой! Александр не боялся смотреть в глаза своей войне, он не видел там ничего нового: усталость, гнев, досаду.       «Что ты хочешь? — вопил человек глубоко в себя. — Что ждёшь от меня? Сражение, как в легендах? Чтобы на тебе гибло побольше благородных горячих рыцарей? Чем недовольна… мать жешь… забирай… А этого не отдам! Даже если мне придётся не спать несколько ночей подряд… Ты видела, как он воевал?! Видела этот огонь?! Ты должна была насытиться его неистовостью и жаждой!»       Александр спас многих, а многих отдал дрожащими от напряжения руками. Его война состояла из микробоёв, но отыгрывал он каждый раз Вселенные. Так Александр решил для себя. Семьи не завёл, потому что понимал, что не сможет быть хорошим мужем и отцом. Его хладнокровие пугало иногда даже бывалых коллег. Руки со временем перестали дрожать. С каждой отвоёванной жизнью он становился сильнее. Но приходили сны. Как вызов или выстрел в упор.       Вот и сейчас его разбудил незнакомый женский голос. Александр огляделся. В воздух набилось много пыли. Было нестерпимо жарко, и горло иссушила жажда. Наверное, он ещё спал, потому что вокруг не было привычного полумрака ординаторской. Александр лежал в повозке в странной одежде, похожей на широкую, подпоясанную с напуском рубаху до колен. Хитон! Хирург выбрался наружу. Вокруг двигались пешие люди, конники и повозки. Голоса, ржание лошадей, скрип сёдел и телег — всё превращалось в нарастающий монотонный гул.       Начиналась война! Её было слышно. Ибо всё двигалось на войну! Александр облизнул губы и шагнул с дороги на обочину, где стояли женщины в тёмных одеждах с белыми лицами и опустевшими глазами. К ним прижимались дети, ещё плохо понимающие смысл происходящего, но начинающие его чувствовать с дрожью материнских пальцев на плечах…       — Это сон. Просто сон. Я проснусь. Ведь проснусь?       — А сколько времени ты спишь?       Александр резко развернулся — он узнал голос. У стены, украшенной сложным барельефом, стояла Она, так резко отличавшаяся от трагично застывших вдоль пути женщин. Ветер шевелил складки тёмных шёлковых одежд, показывая участки обнажённого тела. Она лишь придерживала край капюшона — низко — не хотела открывать лицо. Александр подошёл, не оглядываясь по сторонам. В руке незнакомка держала спелую гранатину, именно держала, не протягивая и не предлагая. Как и себя… не предлагая. Человек сморгнул — внутри плода сверкнуло что-то, как взрыв.       — Я на дежурстве. А спал минут сорок.       — Это немыслимо много накануне войны, — женщина сжала плод сильнее. Будто он наливался неподъёмной тяжестью. — Хочешь? — из-под капюшона обожгло взглядом. — Возьми! — она чуть приоткрыла молодую высокую грудь.       Нахлынувшие чувства накрыли разом — их было много: противоречивых, знакомых, забытых. Даже не будучи начитанным, Александр, как образованный человек, слышал многое о символике граната. Но сейчас почему-то вспоминалось только одно — надежда. Надежда на возрождение, на жизнь, на восход солнца, ещё раз увиденный собственными глазами, право на новый вдох и возможность бессмертия на века, ведь память способна и на такое.       — Так смерть или бессмертие? Чем плод станет в твоих руках? — произнесла Она, словно подтолкнула задержавшийся выдох.       Александр вынырнул. И посмотрел ещё раз. Он не узнал бы Войну настолько звеняще сытой, если бы не руки. Не женские. Измученные невыносимой тяжестью. Полноватые губы сломала усмешка, Александр её разделил.       — С каких пор ты стала такой продажной и обнажённой? — спросил человек.       — После того, как потеряла тебя, мой Александр. Только ты воспел и возвеличил меня, обломал и иссушил неуёмным стремлением покорять и завоёвывать! Смотри, кто приходил после тебя! И с какими целями.       — Это только в сказаниях и легендах война может быть…       — Красивой? Священной? — женщина отступила от стены, давая Александру рассмотреть барельеф. — Не победители — клиенты, пытавшиеся купить победу или жизнь. Вспомни, каким был ты, стремясь на Восток. Скольких ты скормил мне, идя к своей высокой цели стать Повелителем Мира, Царём Царей!       — Веришь? Сейчас я знаю цену человеческой жизни. Знаю, что буду врачом ещё не одну свою жизнь. Это расплата за гордыню и высокомерие, — Александр взял гранатину из руки Войны. — И всё, что возьму от тебя, это надежду. Одно рубиновое зёрнышко, похожее на кровавую каплю.       — Иди, мой Александр, неистовый полководец, неси и возвращай им утраченное. Я не буду больше стоять у позорной стены, где мне назначали бы цену.       — А ночью… ты расскажешь одну из своих историй?       Откровенные наряды тяжёлыми складками скользнули вдоль стройного тела, которое тут же облеклось второй «кожей». Война укуталась в привычную хламиду и спрятала руки в длинных рукавах.       — Хочешь услышать, скольких лучших я забираю себе?       — Да, и всех по именам. Потому что нельзя забывать никого.       — Все хотят забыть меня. Я никогда ни одного не забуду, Александр! — Война неестественно выпрямила плечи и спину. — И останусь низшим приоритетом взаимодействия. Для тех, кто опять разучился говорить — единственным аргументом спора. Для тебя я стала необходимостью доказать силу и мощь небольшой страны, поэтому была оправдана. Ты всегда брал гранат, потому что осознавал и нёс ответственность за то, что делал. Твоему примеру следовали немногие.       Александр посмотрел на стену и понял, что это был лишь малый фрагмент бесконечной застывшей на камне летописи. Со временем эти события домысливались, искажались, но суть оставалась прежней. Отказаться от войны не могли.       «Уже рассвет, мой господин и повелитель, и я прекращаю дозволенные мне речи!»       — Александр Борисович! Просыпайтесь, у нас подозрение на аппендицит! — Тая будила всегда громко и жёстко трясла за плечо. Зато сон улетучивался во мгновение ока.       — Где война? — Александр растёр лицо, а медсестра сочувствующе протянула кружку крепкого кофе.       — Война далеко, доктор.       — Так далеко, чтобы не помнить? — хирург сделал пару больших глотков.       — Такое только в сказках бывает, — Тая уже протягивала медицинскую карту, которую Александр, как обычно, читал на лету.       Перед очередным боем. В бесконечной войне за жизнь.