Часть 1

      Мы стояли, оперевшись на прозрачную стенку красной будки, озаглавленную мерцавшей подсветкой надписью «Telephone». Такие стояли нынче повсюду, у нас ведь приветствуют и благоговеют перед разного рода заморскими заимствованиями, хотя среди пустовавших гектаров смотрелась сия конструкция более чем чужеродно.       Равнина была холмистой, как парадоксально бы ни звучало, трава здесь росла низкорослая и густая, насыщенно-изумрудная, сочная зелень. Метрах в ста отражал стёклами аномальное небо видавший виды уазик, на котором мы с Никитой приехали. Из открытых дверей доносилось с едва уловимым отставанием та же песня Цоя, что транслировала с перебоями будка, отзываясь этаким благозвучным эхом.       — Почему наше корыто чище играет? Радиоволны-то столпы, верно, глушат все одинаково, — произнесла я задумчиво, не отрывая от кунлунгенов взгляда, принимая наощупь, краем лишь зрения заметив протянутую самокрутку, наклонилась к огню, вдохнула терпкий и сладкий табак.       Закрывать здесь машину смысла особого не было — на многие километры здесь ни души, лишь пустоты, равнины, равнины, холмы. Да и кто, кроме нас, захотел бы к такому приблизиться.       — Ты знала, — выдохнул брат вместе с дымом, — что Кино появилось позже? Сначала у Цоя другая группа была, Кунлундген Бойз, и вот эта песня с ещё с ними была записана.       — А звучит, как Агата. Ранняя.       Жутковато-протяжно и будто дразня, голос протянул «Я родился в СССР!», лагутенковская даже где-то манера.       — Меня дрожь аж берёт, — неприятно поёжился Никита, и я поняла, что ему сходство тоже приметилось: Мумий Тролль отчего-то он с детства не жаловал.       Каждый из атмосферных столпов представлял собой либо абстрактные геометрические фигуры, либо же был бесформенным и рыхлым, как облака, либо просто туманом густым в луче света. Немного подумав, я всё же решилась и сказала спокойнейшим тоном:       — Подняться хочу и вон в тот, к нам самый ближний, зайти. Ты со мной?       Никита делано флегматично двинул плечами, вглядевшись попристальней в столп.       — Не. Я слыхал, там пропасть можно.       — И куда ты там денешься? Это же просто, по сути, туман. Да, объёмный, «матерчатый», но мы вот ведь курим, вдыхаем такой же, не сильно густой, правда.       — Если хочешь — иди, ну, а я тут останусь, — произнёс он тоном, совершенно сказанному противоречившим.       — Я ходила раз, помнишь? Мы тогда у Зубровых в деревне были, затмение солнечное стояло ещё.       Брат закатил глаза.       — Ты мне рассказываешь уж в который раз, а я в который раз отвечаю: мне года четыре-то было? Не помню Зубровых вообще, а ты про затмение баишь.       — Не надо такими словами говорить, в отца начинаешь мутировать.       — Извини, — хмыкнул он, кажется, вправду об это задумавшись.       — Я хочу, чтобы ты собой оставался, — я боднула его в плечо.       — Тебе того же желаю. Так что в столпы не ходи, поменяешься… Ты и так после прихода того другая вернулась, хоть что-то оставь от себя.       — Так а, может, кунлунген меня обратно откатит? Как до трипа того стану, нормальная?       — Ну, нормальная ты никогда не была.       — Мне любопытно, был ли ты.       — Когда-то. До тебя ещё, наверное.       На миг я оторопела.       — Так я старшая.       — Вот и дело, — он воздел палец к небу. — В утробе у мамы нормальный был. Красиво там было, мне нравилось. Свет, когда через живот и воды околоплодные проходил солнечный, тёплый такой, я как в ядре Марса купался, всё рыжими оттенками переливалось. А вечером серебрилось.       — А я вот не помню себя до рождения…       — Зато Зубровых помнишь. Ты точно себе их не выдумала?       Этот вопрос задавался не раз, но обидно мне не было. Это как с гренкой. Когда они с Машкой мою гренку съели, а сказали, что слопала я и забыла. Лет восемь прошло уже, а никак не сознаются. Уже начали говорить, что вообще не помнят, чтобы мы вместе гренки когда-нибудь делали.       — Точно. Если бы я у них тогда через туман не ходила, откуда бы знала, что это такое, когда они тут появились?       — Не знаю, может, интервью Цоя какое читала.       — Не. Он, наверно, и сам не знал, когда группе имя давал, что такое «кунлунген». Кто-то просто сказал, ему просто понравилось. И «д» там откуда? Дольф Лундгрен какой-то, а не кунлунгены.       — Смешно, — Никита действительно улыбнулся. — А я думал, что мне так напоминает. Вот та пирамида опять расслоилась, ты видишь?       — Я сначала подумала, это трапеция, пока верхушку, дрейфующую отдельно, не приметила.       Окутанная фиолетовым свечением пирамида действительно разделилась на две части, «макушка» отъехала выше, и обе половины начали медленно кружиться в противоположных направлениях.       — Это что же, у нас тут в приморье Египет будет теперь? — брат машинально закрутил в жгутик бороду, будто где-то на подкорке вспомнил о выточенных на фресках фараонах с острыми продолговатыми бородами. — Если она на склон всё же опустится.       — Пфф, — фыркнула я с явным видом эксперта. — Она не опустится, такие объёмы всегда, не касаясь земли, зависают. Столбы дыма только поверхности могут коснуться, но они же не осязаемые, они не продавят и не навредят.       Воронка света в потемневшем грязно-сиреневом небе пропускала мерцавшие лучи серебристого света, в которых вращавшиеся части виделись полупрозрачными. Это… завораживало. Одна мысль о том, что такое вообще можно видеть глазами, а не сотворить больным подсознанием, приводила в восторг. Одна мысль о том, что в прошлый раз это был вправду не плод воображения, приводила в восторг.       — Почему через «д»-то? — вернулась я к прошлой теме. — Кунлундген Бойз?       — Да чёрт его знает. Интернета-то не было, а в энциклопедиях и по сей день инфы о них кот наплакал. Хоть ты бы сама к этим учёным сходила, поделилась знаниями.       Я расхохоталась сипло: связки всегда мгновенно реагировали на дым.       — Ага, обязательно, чтобы они меня на опыты там закрыли, поставили шизофрению какую-нибудь для вида, чтобы «законно» меня изолировать, а сами воспоминания бы выкачивали.       Брат тоже хмыкнул. Я знала, что он в шутку это мне предложил, и догадывался прекрасно, что без карательной психиатрии и ложных диагнозов не обошлось бы. Потому кроме него никто и не знал, и никогда не узнает, что я видела эти кунлунгены прежде. Потому, не успела новость об аномалии распространиться, а мы были уже в уазике на пути к встрече с прошлым.       — Смотри-ка, сейсмологи едут, — Никита махнул рукой куда-то влево, и я правда увидела несколько приближавшихся к столпам с противоположной от нас стороны белых фургончиков, пока только точками на горизонте. — Неужели где-то-таки отдаёт?       — Пойду опережу их. А то мало дело, оцепят тут всё и без бейджа не проберёшься.       — Я тебя подожду, — брат вздохнул, но противиться не стал. Для чего было везти меня сюда, если не дать к ним приблизиться?..       Благодарным взглядом я смотрела, как он тушит бычок, убирает в пепельницу в автомате, роется в заднем кармане.       — Не дождусь — как вернёшься, держи мелочь, — он выудил из джинсов и сыпанул пригоршню в карман куртки, снял её и накинул на мои плечи, решил, наверное, что туман холодным окажется, и в свитере своём я задубею. — Автомат вот он, ты звякни, дай знать, что жива и здорова, приеду тебя забирать.       …Входила в кунлунген я без волнения, скорее с азартом ребяческим, ну правда, забавно ведь, когда весь воздух прозрачный вокруг, и тут это столп как из стробоскопа. Ближним был самый маленький, крошка-кунлунген, пройти его стоило шагов пять, а внутри — как тогда, при затмении, — дымится свободно, как в колбе, только сквозь дымку густую, такую прохладную, как будто чуть липкую.       — Вата сахарная…       Шаг один, и второй. Я вытащила язык, но туман оказался безвкусным, да и текстуры особенной не имел.       Три.       Четыре.       — Мась! — позвала тут же, стоило только привычно прозреть.       Издалека я не видела, был ли ещё он у будки, да и уазика разглядеть не смогла. В кармане, свободном от мелочи, завалялось печенье, кунжутные крекеры, почти половина пачки даже. Везуха мне, ведь обычно Никита на них нападает не слабей, чем сама я на шоколад.       Я не знала, изменил ли кунлунген меня, изменил ли реальность или мой взгляд на неё. Я знала одно — крекеры сладкие, на мне куртка брата.       Если что-то удаляется из реальности, удаляется и всё связанное с ним, так? Значит, даже если я сумасшедшая, у меня есть мой самый родной человек, а иначе откуда всему этому взяться? Он пусть и скажет, со стороны-то виднее, осталась я прежняя или нет.