Пролог

Ао услышал альвов издалека: с востока в его море впадало семнадцать ручьёв, и один из них принёс ему весть. Дракон смутно надеялся, что клинки обойдут его владения стороной, но не слишком рассчитывал на это. И оказался прав: они вышли на берег Гуанмин-кай перед самым полуднем — потрёпанные, уставшие, окровавленные. Ао помнил, что в ударных отрядах обычно бывало не меньше сотни альвов-клинков. В этой группке не насчиталось бы и шести дюжин. У них даже не осталось лошадей: последняя пала пару часов назад, на берегу одного из его ручьёв, и труп уже начали общипывать пескари. Клинки были очень молчаливы. И очень вежливы: остановились подальше от воды, чтобы ничем его не побеспокоить. Почти все сразу же сели наземь — так, словно ноги их уже не держали. Кто-то тихо переговаривался; остальные щурились от ослепительного, обжигающего летнего солнца. И молчали. К морю подошёл только один; замер у самой кромки прибоя. Ждал, сцепив руки за спиной. Серая, неприметная одежда; одинокий огненный опал в горящей белым серебряной подвеске. Знакомое лицо. Эдайр, один из лучших мастеров, когда-либо создававших клинков. Он был безоружен. Как и полагалось просителю. Впрочем, дракон знал, что мастера не нуждались в оружии: как и все чистые альвы, убивать они не могли, и клинки убивали за них. Ао ощутил укол досады: понял, что Эдайр будет ждать. До последнего. Клинки были в отчаянном положении. Восточнее и севернее, всего в нескольких ли за линией низких выветренных скал, переходили мелкую безымянную речушку несколько отрядов ками, не меньше трёх сотен бойцов из Небесных земель. Они двигались целеустремлённо и быстро, и воды реки доносили до Ао конский топот и тихое бряцанье оружия. Спасти альвов могло только чудо. Он всё-таки вышел из моря — в истинном облике, — и клинки тут же поднялись на ноги. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Но встали все. Даже те, кому лучше было бы лежать. Они держались плотной группой, молчаливые, покрытые пылью и грязью многодневного перехода. У нескольких на бёдрах висели кобуры, из которых виднелись рукояти тяжёлых револьверов — гордость альвийских оружейников, единственное, что никому пока не удалось у них позаимствовать, купить, скопировать или попросту украсть: оружие, способное убивать ками, словно простых смертных. Впрочем, Ао сомневался, что хоть у кого-то из альвов ещё остались патроны. Скорее всего, стрелки, как и остальные, теперь обходились прямыми мечами-цзянями. К оружию никто даже не притрагивался. Дракон сменил обличье. Он уже давно заметил, что и ками, и люди, и яогаи, и альвы предпочитают разговаривать, не задирая голову. И использовать для разговора язык, губы и голосовые связки, а не мысли и образы. Для него самого, впрочем, никакой разницы не было. Он стоял по колено в прибое. Вода шумела меж валунов, волны катали по пологому каменному берегу мелкую гальку, которая через какие-то полтысячи лет превратится в песок; ручей, впадавший в море в паре десятков шагов от него, нёс в себе смутную память о горных ледниках, птичий щебет и отражения лиловых, как вечернее небо, ирисов. Где-то за спиной Ао, далеко, над невидимым западным берегом моря, ворча, собиралась гроза. Но дракон знал, что дождя не будет ещё несколько дней. Эдайр, похоже, понял, что не дождётся от него приветствия, — коротко, но уважительно поклонился первым. — Приветствую Ао Чжуна — сына бога-дракона, цинь-вана, четвёртого драконьего короля, хозяина моря Гуанмин. Дракон не двинулся с места, не шелохнулся. Формальные проявления вежливости были ни к чему; он не пытался даже казаться дружелюбным. Не хотел давать альву надежду, которой не суждено было сбыться. — Что вам нужно? Эдайр растерялся. Сквозь его спокойствие на мгновение проступил острый, безнадёжный ужас. Мгновение это быстро миновало, мастер снова закрылся; спрятал проблески молний в густом, непроглядном тумане. Но Ао почувствовал, что тот уже понял. Понял, что из его затеи ничего не выйдет. — Мы просим разрешения на то, чтобы пройти через твои владения. — Вы его не получите. Что-нибудь ещё? Мастер не удивился. Какое-то время молчал, и Ао почти видел, как в глазах альва мечутся мысли — беспорядочно, словно стая испуганных мальков на мелководье. — Могу ли я узнать, почему? — Можешь, — дракон моргнул; по его лицу стекала вода, мешала видеть. — Потому что четыре года назад мой отец принял решение. Драконы нейтральны. Мы не участвуем в этой войне. Ни в каком качестве. С тех пор ничего не изменилось. Эдайр шагнул вперёд; ступил в воду, не обращая внимания на предостерегающий жест дракона. Заговорил совсем тихо — так, чтобы его мог услышать только Ао. — Клинки никогда не отказывали драконам в помощи. И ты знаешь об этом лучше меня. Ао зло прищурился. Он слишком хорошо помнил те несколько месяцев. Помнил отупляющую, непереносимую боль; магию, которая выворачивала разум наизнанку. И тихие шепотки в тенях: надо же, какая диковина — истинный дракон, не способный менять облик; что с ним случилось; почему Эдайр вообще согласился на эту авантюру; ах, ну, если сам бог-дракон просил… И даже тот факт, что магия клинков в итоге сработала, ничего не менял. Не сейчас. Дракон молчал, Эдайр тоже. Шумел прибой, где-то далеко кричала одинокая чайка. Когда мастер клинков снова заговорил, голос его был бесцветным, как пепел. — Со мной всего семеро первых. Остальные ещё совсем дети. Позволь переправиться хотя бы им. Мы с первыми… останемся на этом берегу. Клянусь, ками ничего не заподозрят. Ао невольно бросил взгляд за плечо мастера, на берег. Первых, действительно, было всего семеро — трое женщин, четверо мужчин. Даже он, давно уже не бывавший в холмах клинков, легко отличил их от молодых альвов: они, в отличие от младших, даже не пытались прислушиваться к разговору дракона с мастером — внимательно и бесстрастно осматривали побережье и скалы. Оценивали возможное поле боя. — Ао, я прошу тебя. Прошу о сострадании и милосердии. Дракон вздохнул; тут же раздосадовано подумал, что вздох получился каким-то слишком человеческим. Его не прельщали неприятные и неизбежные объяснения с ками, а пять дюжин неестественно тихих альвов-клинков — так и просто начинали нервировать. Не то что бы он всерьёз верил, что клинки попытаются прорваться через Гуанмин-кай силой, но они были в безвыходном положении — и могли сделать всё, что угодно. Это «что угодно» вполне могло оказаться самоубийственным броском через море, где живёт дракон. Ао отступил на шаг. Покачал головой. — Нет. Всё, что я могу сделать… Ками идут с севера, будут здесь где-то через час. Их около трёх сотен. И я бы предпочёл, чтобы они не застали вас у меня на пороге. Эдайр ничем не выдал разочарования, только смотрел на дракона. Взгляд мастера был совсем спокойным. И прозрачным, как высвеченная солнцем волна. — Благодарю. Мы больше тебя не побеспокоим. Он коротко поклонился, глядя куда-то мимо дракона — то ли на недостижимый, невидимый дальний берег, то ли в небо, — развернулся. Шаг Эдайра был ровным и энергичным. Мастер не оглядывался. Через какую-то минуту берег опустел — клинки ушли туда, откуда явились: за холмы и выветренные рыжие скалы, заросшие низкими соснами и можжевельником. Ао с облегчением вздохнул и позволил прибою унести себя в тёплую синеву.

* * *

В распадке над ручьём слышались голоса. Ручьи, как правило, не отличали живое от неживого, но его воды несли в море образы и отражения. А в образах и отражениях дракон разбирался. Говорили двое — совсем молодые клинки, мужчина и женщина, похожие друг на друга, как горошины из одного стручка. Оба тёмноволосые, оба невысокие, оба серьёзные, измученные и пугающе юные. Альв сидел, опершись спиной о ствол разлапистого старого можжевельника, вертел в руках какой-то прутик. Альвиэ ходила туда-сюда, поглядывала то в сторону моря, то на плоские, усыпанные выветренными валунами холмы. На поясе у неё висел цзянь и две кобуры с револьверами. Ножны то и дело хлопали её по голени, и их не мешало бы поправить, но она, кажется, ничего не замечала. Над холмами стояло горячее марево, полное терпкого запаха хвои, чабреца и нагретой солнцем земли, и над всем этим царил звон золотых летних цикад, заглушавший даже далёкий шум прибоя. — Как тебе нравится эта позиция? — Не нравится мне эта позиция. Слишком далеко от остальных. Ничего не видно, — альвиэ раздражённо пнула ногой камешек. Камешек улетел в куст ладанника. — Но ещё меньше мне нравится, что Эдайр не говорит нам, что собрался делать. — Жарко, — пробормотал альв. Нахмурился; посмотрел на небо, заслонив глаза ладонью. Лицо его блестело от испарины, щёки были присыпаны вездесущей жёлтой пылью. — Слишком жарко. Похоже, гроза будет. — Можно было бы встать с левого фланга — и потом заманить их в долину между во-он теми холмами. На худой конец, попробовать прорваться. Ками не больше трёх сотен. Если пойдём плотным строем, то шансы приличные, — альвиэ пнула ещё один камешек, подняв небольшое облачко золотой пыли. — Так на кой мы торчим здесь, как бекасы на кочке? И теряем время? — Не знаю. Прекрати мельтешить, пожалуйста. Вернётся Айлмар — что-нибудь узнаем. Альвиэ остановилась, упёрла руки в бока. Прищурилась, глядя на альва. Но так ничего и не сказала — уселась рядом, прислонилась спиной к стволу. Подумав, отстегнула оба ремня — и с ножнами, и с кобурами. Сорвала сухую былинку, прикусила её зубами. — Спать хочется. — А мне — есть. Ничего не осталось? Альвиэ покачала головой. — Всё ещё позавчера доели. — А. Точно. Две полоски солонины и кусок старого сыра. — И сухарь. Которым тебя потом стошнило. — Я вполне мог бы обойтись и без напоминания о подробностях, — сдержанно ответил альв. — Впрочем, сухарь не виноват. — Последствия, — альвиэ перебросила травинку из одного уголка рта в другой. — Последствия магии. А ведь Айлмар тебя предупреждал. Альв фыркнул, как рассерженный речной кот. — Если бы не я и не моя магия, твой вечно правый Айлмар сейчас хромал бы на обе ноги. — Я знаю. Не злись. — А я и не злюсь, — он опёрся затылком о ствол можжевельника, прикрыл глаза. — Просто устал. И есть хочется. — Если будет время, попробуем рыбы наловить. Или водоросли найти. — Это в море-то? — альв усмехнулся, не открывая глаз. — Ты что, не видела, как здешний дракон смотрел на Эдайра? — Видела. Она скривилась, осторожно ссадила с рукава куртки суетливого рыжего муравья. Кажется, хотела встать, но передумала — вместо этого вытянулась на земле, подложив руки под голову. Ветер лениво шевелил редкую крону дерева, и лицо альвиэ то освещалось полуденным солнцем, то скрывалось в прозрачной тени. Она какое-то время молчала, глядя в раскалённое небо и словно собираясь с духом. — Послушай… — альвиэ запнулась, кашлянула. — Как ты думаешь, кто-то ещё остался? Альв искоса посмотрел на неё. Пожал плечами. — Наверняка. Боевых ками мало, за всеми отрядами они просто не успеют. Мастера же часть наших увели на восток и на север. Ну, и было много дальних холмов. Их ками точно не найдут. — Это да. Но я имела в виду… кто-то из чистых. — Плевал я на них, — неожиданно резко ответил альв. — Меня больше интересует, чем лично мы не угодили ками. Чистые ушли и бросили нас подыхать, а без них Небесным землям ничего не угрожает. I uffern gyda nhu! Многострадальный прутик, который он всё ещё держал в руках, переломился. Альв смотрел куда-то вперёд, а его пальцы продолжали методично и зло доламывать веточку — пополам, ещё раз пополам, ещё и ещё. До тех пор, пока обломки не превратились в труху. Он отряхнул ладони; неловко, с видимым усилием поднялся. — Ладно. Выберемся. Альвиэ глянула на него снизу вверх, наморщила нос. — Чувствую, не надо было мне ложиться. Теперь просто не встану. — Ну и лежи пока. Пойду воды наберу. В обеих флягах пусто уже. Он спустился к ручью, выбрал место поглубже — там, где маленький водопад за долгие годы выбил в каменном ложе ручья такой же маленький омут. Альв встал на колени, наклонился вперёд и опустил в воду руки, забыв о флягах. Страх колыхался вокруг его ладоней дымным облаком, и ручей нёс безнадёжную чёрную муть к морю. Дракону показалось, что альв вот-вот разрыдается, но тот только недовольно нахмурился — похоже, заметил, что намочил потёртые кожаные наручи, от которых тянуло кровью. Он наполнил фляги, напился. Плеснул водой на разгорячённое лицо. И резко обернулся, когда сверху послышался короткий свист, похожий на птичью трель. Альвиэ уже стояла на ногах, указывая куда-то наверх. Через несколько мгновений из-за деревьев показались клинки — не меньше двух дюжин, все — совсем молодые. Они быстро спускались по склону, бесшумно ступая по медно-золотой хвое. Шли, сбившись в кольцо, постоянно оглядывались, — так, словно в любой момент на них мог кто-то напасть. Дракон знал, что предосторожность эта совсем не лишняя: ками были всего в какой-то паре ли от побережья. Альв бегом вернулся наверх, бросил фляги около походных сумок. Встал рядом с альвиэ, замер, в точности повторив её позу. Теперь отличить их друг от друга можно было разве что по палым можжевеловым иголкам, запутавшимся в коротких, неровно обрезанных волосах женщины. Первым до них добрался высокий беловолосый клинок; бледный, как брюхо мурены, несмотря на удушающую жару и на тяжёлые доспехи, в которые был затянут с ног до головы. — Ну, что? — Отходим на восток, за холмы. Прямо сейчас. Альв кивнул, молча забросил одну из фляг с водой в сумку; сумку перекинул через плечо. Альвиэ не двинулась с места. — Тебе нужно отдельное приглашение? — Нет, — она тряхнула головой, наклонилась за ножнами; потом надела ремень с кобурами. — Айлмар, надо подняться выше и прикрыть остальных с фланга, пока не поздно. Какое отступление? Wyt ti'n wallgof? Нас же перережут на ходу. — Не я это придумал. Эдайр. — Что?! Глаза беловолосого превратились в узкие тёмные щёлочки. — Я что, по-твоему, всё это время видами любовался?.. Можешь вернуться и попробовать его отговорить. У меня не получилось. — Он тебе что, приказал? — в голосе альвиэ послышался ужас. Неподдельный. — Нет. Попросил. Но лучше бы приказал. — Я не понимаю. — Веточка, пожалуйста. Я… Договорить клинок не успел: мир дрогнул и покачнулся. Кто-то из альвов вскрикнул, кто-то взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Беловолосый коротко выругался, что-то скомандовал, и через несколько мгновений в распадке у ручья никого не осталось — только лежала в тёплой золотистой пыли забытая фляга, с которой всё ещё скатывались юркие капли воды. А потом всё померкло.

* * *

Ао перестал видеть: окрестные ручьи, которые могли бы принести ему вести, исчезли, превратились в пар. Но он чувствовал, что восточный берег Гуанмин-кай дрожит; дрожит так, словно где-то под скалами ворочается исполинская черепаха. Дракон какое-то время растерянно кружил под водой, пытаясь понять, что происходит; потом всплыл, вытянул шею. Над берегом метались птицы. Тревожно голосили чайки и крачки; бакланы то опускались на воду, то снова взлетали, словно не понимали, что им делать; где-то совсем высоко парили буревестники — чёрные силуэты на фоне ослепительного неба. Мир снова покачнулся. Ао ощутил это всем собой: дрожало дно моря, вода стала свинцово-серой и ходила ходуном, из неё ушла вся ясность; голоса ручьёв и рек смешались в невнятный испуганный ропот. Дрожь пронизывала его насквозь, как гнев или страх, и дракон не выдержал — взлетел, вглядываясь в беспокойную воду. На мелководьях беспорядочно метались бычки; косяки айю, шанао и сельди бесконечным серебряным потоком мчались куда-то в сторону дальнего южного пролива, который соединял Гуанмин-кай с океаном. А над низкими, выветренными скалами восточного берега мучительно медленно поднимались вихри огня, тёмного, словно запёкшаяся кровь. На Ао налетел порыв раскалённого ветра, принёс с собой горячие искры — и крики. И словно в ответ на голоса, полные ужаса, где-то в сумрачной безмолвной глубине его моря вспыхнула и разлилась багровая боль. Она нарастала, змеилась по дну пугающими трещинами и становилась всё ярче — вечерний багрянец; свежие маки; ядовито-оранжевый; жёлтый, как крик иволги. Море взорвалось. Багровое зарево превратилось в пятна жгучего света, в огненные деревья, которые в мгновение ока вырастали под водой и вскидывали над дрожащими волнами струи раскалённого пара и мельчайшей чёрной пыли, смешанной с осколками камня. Земля безостановочно рокотала, и над всем этим царили исполинские столбы дыма и пепла, мгновенно заслонившие всё — солнце, воду, небо вверху и мир внизу. Дракон метался над берегом в чёрно-серых облаках, задыхаясь от страха. Но длилось это недолго: среди паники, удушья и пепельного мрака его внезапно оглушила полная, абсолютная тишина — ни дыхания, ни биения сердца, ни ветра, ни шелеста волн больше не было. Ао понял, что падает. Он перевернулся в воздухе — раз, другой, — попытался стать птицей — любой птицей, чьи крылья смогли бы уберечь его; вырвать из пепельной мглы. Но прохладная изменчивая сила, только что державшая его в воздухе, иссякла; там, где было море, его море, пронизанное жизнью и солнечным светом, остался лишь чёрный дымящийся камень. Он ударился об эту черноту всем телом. Мир обрушился на дракона страшной тяжестью, сминая его, как глину; сдирая чешую, кожу и плоть. Все его облики и формы куда-то исчезли — испарились, ушли в небо клубами лёгкого пара. Оставалось только кричать. И он кричал — три дня и три ночи подряд, — бился на оплавленном, покрытом коркой соли камне, как рыба, выброшенная из воды. Иногда, совсем ненадолго, стихал вместе с болью — и тут же начинал кричать снова: пепел, непрестанно сыпавшийся с низкого, подёрнутого алым неба, касался его сухими пальцами, и каждое прикосновение обжигало. На четвёртое утро у Ао пропал голос. К тому времени пепельные облака иссякли, а он, кажется, больше не был собой: под палящим солнцем лежал бесформенный сгусток жизни. Взять новый облик ему было неоткуда. Ао, сами того не зная, спасли ками, искавшие своих выживших, — они наткнулись на него на исходе четвёртого дня, перед закатом. Помочь ему никто не решался: он едва не искалечил целительницу и пару солдат, попытавшихся было подойти к нему. Но он сумел дотянуться до них той толикой жизни, которая в нём ещё оставалась; дотянуться — и стать чем-то другим. Когда на землю опустились тёплые душные сумерки, с западного берега того, что ещё недавно было его морем, наконец-то пришла гроза. Ао лежал под проливным дождём и смотрел в чёрно-лиловое небо, смаргивая воду, которая то и дело заливала ему лицо. Бледные молнии били куда-то в дальние холмы, гром раскатывался по пустым каменным ущельям, а над грозовыми тучами наверняка плясали малые драконы — весёлые, как дельфины, и такие же хитрые. Им не было дела до застывшего внизу каменного месива; до жизни, ставшей золой, и до золы, быстро и необратимо превращавшейся в холодную чёрную грязь. В луже рядом с Ао лежала чайка с обожжённым крылом, едва видная из-под мокрого пепла. В свете молний её мёртвый глаз блестел, словно полированный янтарь. Вода, падавшая с неба, почему-то была солёной.

* * *

Он, конечно же, выжил; добрался до Небесных земель вместе с выжившими ками: они не имели привычки разбрасываться теми, кто способен убивать. К счастью, его приняли за полукровку: никто так и не понял, кто он такой; никто, кроме сердитой армейской целительницы, которая сразу сказала Ао, что никакое чудо не поможет ему вернуть утраченное. И что он уже не сможет говорить с водой — и менять облик, подобно воде. Первым делом он бросился просить помощи у отца и родичей, но драконы даже не стали пытаться ему помочь. А через пару месяцев исчезли — ушли в предвечный океан. Все, разом, осенней ночью, полной холода и безнадёжности. Знали, что ками не простят им нейтральности. И Гуанмин-кай тоже. Ао вернулся в Небесные земли. Он освоился с новым телом довольно быстро: раньше ему часто доводилось принимать облик ками, яогаев или альвов. Две руки, две ноги, ничего сложного. Он научился называть себя другим именем, улыбаться, когда это было нужно, и носить одежду только с длинными рукавами — чтобы никто не видел ни ожогов, ни остатков серебряной чешуи на его плечах и предплечьях. Волосы у него оказались серыми. Поначалу Ао вздрагивал, глядя в зеркало: ему казалось, что он снова покрыт пеплом. Он даже пробовал использовать краску. Но потом привык. Война между ками и альвами закончилась сама собой. Никто не издавал декретов и приказов; никто не трубил об этом на площадях и перекрёстках. Просто после огненного ада и гибели трёх с лишним сотен чистокровных боевых ками кто-то в высоких кабинетах Яшмового дворца решил, что проще и безопаснее будет оставить клинков в покое. После этого и о клинках, и о немногочисленных чистых альвах, задержавшихся в Срединном мире, просто перестали говорить. Словно ничего и никого не было. А Ао — или Лун Йин, как он сам назвал то, что от него осталось, и как теперь его называли другие — прибился к небесной армии. От Гуанмин-кай осталось несколько мелких, по щиколотку, мёртвых озёр. Лет через десять засохли и они, и единственным напоминанием о море служила толстая корка соли, сверкавшая на солнце не хуже бриллиантовой пыли, а в пасмурную погоду казавшаяся весенним льдом. Иногда — после сильных дождей — в ложбинах и впадинах скапливалось немного воды. Ао чувствовал её даже через тысячи ли, отделявшие Небесные земли от того, что некогда было его морем. В такие дни он покупал в ближайшей лавке крепчайший байцзю, который гнали яогаи где-то в предместьях, и непрерывно пил. Правда, напиться до полного беспамятства у него не получалось — тело было слишком выносливым. Он пытался что-то исправить, но никто не смог сделать то, что в своё время удалось Эдайру и магии клинков, — вернуть ему истинный облик и драконьи силы. Ао даже ездил в Лоулань, к остаткам своего моря; пытался снова услышать воду. Безрезультатно. И именно там, среди оплавленных камней и соли, его посетила странная, невозможная мысль: может, кто-то из клинков и правда уцелел; может, когда-нибудь их удастся разыскать… и, может, я сумею вымолить у них помощь.