Часть 1

      Разомленная вечерним солнцем, она стоит, прикрывши веки, но не наслаждается, нет: переводит дух и собирается с силой, чтобы обхватить ношу крепче и, вопреки собственным внутренним противоречивым ощущениям, поднять её. Стоит лишь предпринять попытку расправить спину и плечи, она тут же получает разряд боли до самого копчика: в спину до того отдаёт неприятно и тянуще, что пальцы рук сами собой разжимаются, отпуская ведро с водой.       Деревянная бадья глухо грохает, выплескиваясь через край, а голос Гергера неожиданностью гремит над самым ухом. Зараза, заметил же.       — Да сколько раз тебя просить не тягать тяжёлое? — слова доносятся сзади, оттеняемые нотами раздражения, помноженными, тем не менее, на беспокойство искреннее.       Рене не оборачивается, вздергивает подбородок гордо и до последнего старается держаться упрямо и независимо.       — Не тяжелее тех двоих, которых я в себе выносила. — парирует она, но безрезультатно: Гергер уже уводит у неё это дурацкое ведро из-под носа.       — Ну-ну, попробуй ещё раз. — усмехается, констатируя неубедительность аргумента супруги. — Теряешь хватку.       Рене практически задыхается в порыве возмущения — вот же гад выдать такое, глазом не моргнув! — но возмущение это воздаётся ей тяжестью, заставляющей натужно выдохнуть, чуть стушеваться и поморщить нос недовольно:       — Думаешь, я ведро бы не унесла?       — Да ты бы и коня из горящего стойла вынесла, раз на то пошло, — как ни в чем не бывало пожимает плечами Гергер и, чуть погодя, добавляет: — В своё время.       Рене очень хочется выдать колкость в ответ, но сказанное — правда, и правда эта режет настолько глубоко, что ей остаётся лишь признать поражение, обречённо вздохнуть и отмахнуться.       — «И правда теряю хватку», — думает Рене, заводя ладонь себе за спину и прожимая болезненные точки где-то вдоль позвоночника. Спорить не находится ни сил, ни желания, особенно при условии, что Гергер — дважды зараза — был прав. Что толку препираться?       Он скрывается в доме с ведром и беззлобным причитанием о женской глупости Рене себе под нос, а сама Рене, осторожно расправляя подол длинной юбки, присаживается на скамейку возле крыльца. Задумчивый взгляд устремляется куда-то далеко за горизонт, уносясь мыслями прочь, в первую очередь — от противной боли, которая каждый раз через напоминание о себе возвращала её к событиям Утгарда, из которых удалось не только чудом выбраться, но и заново собрать свою жизнь по кусочкам.       Собрать свою, чтобы подарить её часть кому-то другому.       Разрумяненные дети, заливаясь оглушительным смехом, бегали где-то рядом с грядами, спотыкаясь, падая в высокую некошеную траву, собирая собой жёлтую пыльцу, всех муравьев и прочую шелуху, которую хранила в себе густая зелень.       Рене порой доводится ставить случившуюся с ней реальность под сомнение: она не в полной мере верит себе, своим глазам, своим ушам; ждёт, когда сладость сна её отпустит, рывком вернёт к жестокости войны и горю бесконечной череды потерей.       Украдкой поглядывая на Гергера день ото дня, иной раз перед ней словно в очередной раз чудится его разбитая в кровь голова, потухшие от бессилия всегда ясные глаза, сорвавшийся на хрип голос, старавшийся дозваться до каждого из них в тех руинах — живого или мёртвого.       Рене вспоминает покалеченную Нанабу, изувеченного Хеннинга — и сердце её сжимается в муке боли пуще прежнего.       Ей кажется, что, возможно, её здесь не должно быть — никого из них, по правде говоря, — но она, почему-то, здесь — ещё и неожиданно счастливая, пусть и снедаемая воспоминаниями прошлого да редкой простреливающей болью в спине.       Тепля всю жизнь надежду на будущее спокойное, наполненное нежной любовью, она некогда не верила, что в полной мере заслуживает подобного покоя после честной отставки.       После победы.       Хотя материнство, конечно, — покой весьма относительный.       Она внимательно наблюдает за тем, как дочь всеми силами пытается уложить старшего брата на лопатки, и мягко жмурит глаза да посмеивается любовно себе под нос, мимолётно подумав, что эти двое — их самая большая личная победа с Гергером вопреки всему и несмотря ни на что. От себя они подарили новому миру лучшее: детей солнечных, громких и жизнерадостных, души друг в друге нечающих. Она видит в них их собственные копии, но при этом понимает: с Гергером в кадетском корпусе они чуть друг друга не загрызли, дети же — дружны настолько, что душа материнская возрадована.       — Их количество энергии пугает. — голос Гергера прерывает размышления Рене. — Особенно у малой. В тебя пошла. Ты такой же неугомонной была.       — Да кто бы говорил. — закусывает нижнюю губу Рене в порыве легкого смешка, не лишая себя при этом ласковой улыбки на лице. — Наглости в них зато от тебя прибыло.       — Может им для баланса третий нужен? Уравновесит их сумасшествие. — ухмыляющийся Гергер присаживается на скамейку рядом, Рене — практически сразу приваливается к нему, роняя голову на плечо.       Но как только до нее в полной мере доходит смысл сказанного — от души пихает его локтем под рёбра. От неожиданности Гергер издаёт близкий к кряку звук, а Рене, как ни в чем не бывало, дальше лезет к нему под руку в объятия, при том приговаривая:       — Есть у них уже третий, не выдумывай. Не хочешь с ними пойти вон в траве поваляться?       — Я бы охотнее тебя с собой позвал, да с твоей травмированной спиной лучше лишний раз на лопатки тебя не укладывать. — давится усмешкой Гергер, покрепче перехватывая супругу за плечи и примыкая теплыми губами к её макушке.       Разомленная не только лишь вечерним солнцем, но и близостью трепетно вожделённых ею объятий, она сидит, прикрывши веки, и наслаждается, представляясь самой себе абсолютно счастливой в этот час и до крайнего своего вздоха.