Часть 1

      Регина задремала на кушетке в моей гостиной, когда я готовил нам чай. Я позволил себе какое-то время полюбоваться тем, как она выглядела в тот волшебный момент: розовато-небесное лицо, оттенка рассветных и закатных облаков, блеск слюны на губах, худенькие плечи, позолоченные кудри, в которые я окунулся. От неё пахло странными французскими духами, подаренными подругой, перебивающими её естественный запах — нечто лесное, отдающее перезрелыми фруктами.       Она была точно яблоко, которое маняще блестело на солнце. Я не знал, кусали ли его другие или же оно изначально было странной формы (необычная манера поведения, лёгкая тень недоверия к мужчинам и равнодушие к половым забавам), но я надеялся, что, если я просто оближу плод, то это не будет замечено ни им самим, ни окружающими.       Я не желал Рину в привычном понимании этого слова — я просто продолжал свою любовь к ней на таком физическом уровне. Видите ли, она обладала особым обаянием, юным очарованием, литературным язычком и ловкой способностью привнести уместную сложную шутку в беседу. Каждую такую хохмочку с её стороны я записывал в своих блокнотах, чтобы затем козырнуть ею в живых разговорах. Услышав свои собственные старые шутки из чужих уст, она буквально расцветала, становилась прекрасной, как весна, как спелый гранат, как утренняя роса, как свежий сок, как северное полярное сияние...       Думаю, мне просто хотелось о ней заботиться. Я так сильно любил её. Знаете, эта моя личная боль, мой крест. Хотелось бы мне расчёсывать её волосы, заплетать их, распутывать, собирать каждую её волосинку с одежды и затем возносить куда-нибудь в виде дара: в кулон или в браслет, как это раньше делали солдаты или девицы, желающие хотя бы тихо, но кричать о своей любви. Я бы хотел закутывать её в тёплые вещи — у женщин совершенно другая температура тема, нежели у мужчин — и сберегать запас горячего чая для её нежного горла.       Увидев, что она дремлет, я быстро выпил свой чай и облизнулся, словно он мог подарить мне Регину, которая была так близко и так далеко одновременно. Её жевательная резина являлась на тарелочке с печеньем — видимо, выкинула прежде, чем склеила ресницы. Я отправил фальшивую мяту (уже изрядно подтухшую) в свой рот и принялся фассировать её. Я грыз её. Я лизал её. Я натягивал её на язык. Я нежил её у щёки. Я закладывал её под язык, точно снюс. Прятал за губами. Я гадал, где бы оставить её, чтобы иметь возможность попробовать вновь.       Выплюнул её на ладонь и прикрепил к своему уху — дань уважения Тиму Бёртону.       Затем я перешёл в наступление, пододвинулся к моей посапывающей душеньке, к её молодым бёдрам, к тонким щиколоткам, к розовеющим икрам, к узким ступням, к крошечным пальцам с бледными ногтями, к этим натёртым подростковым стопам. Я снял с неё носочки (лиловые, с розовым узором), припал к пяткам, к этим обезьяньим отросткам на концах. Пушок на костяшках — персиковые волосинки. Я взял в рот её большой палец левой ножки и обволакивал его теплотой своего языка, пока Регина хихикала сквозь локоны, сквозь магию Морфея, сквозь дымчатость того спокойствия, которое бывает при сновидениях. Её ноготь царапал моё нёбо. Выпустил его изо рта с чмокающим звуком.       Она сидела, развалившись и почти показывая исподнюю сторону ляжек, и от её межножья исходил странный железистый аромат, я бы даже сказал ржавый. Было приближение лета, пора весеннего цветения и сближения; она ходила без колготок, в юбках и лёгких кофточках. Загорела на пляже, прогуливаясь с подругами в одном верхе от купальника. «У вас чудесная подружка, Виола. Я прохожу мимо вашей компании и часто ей восхищаюсь». Моя чудесная девочка!       Я приложил губы к округлому, мягкому колену, будто посыпанному коричневым сахаром. Затем приподнял край её юбки и увидел трогательный зубчик трусиков, розоватых, оставляющих след на нежной коже. Полоску ткани я отодвинул, спустил вниз и вскоре бельё болталось на уровне щиколоток, этих тонких, позолоченных щиколоток. На середине трусов расправила крылья бабочка-прокладка, впитавшая в себя уже достаточно крови.       Другой на моём месте вполне мог бы испытать отвращение и неприязнь к внезапному обозначению Регины, как женщины. Он бы мог бросить бельё в сторонку, с отвращением скривиться и растормошить бедную свою голубку, желая предъявить ей за совершенно естественные природные регулы. Другой парень захотел бы иных доказательств девичьей привязанности, раз уж путь в адамово падение ему недоступен. Будь то излияния чувств или же его грубое овладевание ртом своей обречённой пассии (как французы проталкивают кукурузу в горла бедных гусей), одной из сторон пришлось бы удовлетворить недовольство другой. Скорее всего, недовольство юноши. Скорее всего, удовлетворять покорностью девицы.       Вот же, что сделал я — дитя томных романов, родительской страсти, приятного времяпровождения за медленными, пряными фильмами Голливуда.       Я робко погладил ромашковое бедро моей маленькой Несмеяны — такой грустной она выглядит в повседневной жизни и вот такая теперь разнузданная, неузнанная мной с этой своей иной стороны. Губы мои прижались к маленькой растяжке на её ноге, провели едва ощутимую линию по этой кожаной волне. Они двинулись в сторону пушистого мыска. Её створки рубиново сверкали. Я поднял голову и посмотрел на лицо своей подружки.       Её рот был блеклым, бесцветным и без ярких акцентов помады или блеска — она не стеснялась своей естественной красоты, и нежность во мне вновь вспыхнула от этого знания. Каким невинным был её слегка приоткрытый, посапывающий рот. Каким безмятежным было спящее лицо. Какой милой была родинка, устроившаяся прямо над её верхней губой. Мне вдруг захотелось поцеловать её — по-настоящему, прикоснуться к ней устами к устам, чтобы между нами образовался тот самый момент из фильма. Это же так по-голливудски, по-диснеевски: принц целует спящую красавицу, и та просыпается (читай — влюбляется). Но целовать её было нельзя, могла проснуться, ведь я вряд-ли был бы так терпелив в поцелуе...       Я вновь опустил голову к этому багровому холмику — практически маковая поляна была расположена у Регины между ног. Она трогательно была покрыта росой после кровавых слез ангелов. Моя Несмеяна немного задвигалась, сбилась и опала слегка на бок. И я — готовый отдать ей своё сердце, душу, драгоценности и мир — робко и с надеждой окунулся в её пылающую промежность. Такая травянистая поляна.       Мой язык угрём скользнул в её влагалище, точно в пещеру. Кровяной привкус так удивил меня, что очень скоро я стал делать те вещи, которые в другое время себе бы не позволил. Задрал юбку Регины повыше и стал щипать, мять её половые губы, надавливал на её клитор, напоминающий мне инжир. Отроковица-смоковница. Я вновь стал скользить языком по её окровавленной вульве — грубое слово «вагина» никак не подходило для столь чувственного и нежного эпизода нашей юной забавы.       Её клитор походил на жемчужину между створками раковины, я всасывал его в рот и смаковал на языке. Иной раз мне очень хотелось запустить ей в кожу зубы, чтобы пошла кровь, чтобы она смешалась с другой, уже подпорченной. В какой-то момент я всё-таки не сдержался и чуть прихватил зубами половую губу Регины, не сильно, но ощутимо. Я поднял голову и увидел, что она смотрит на меня в ответ, по-настоящему ничего не видя за туманной образностью своего ещё не ушедшего сновидения. Её голова упала обратно на спинку кушетки, и я продолжил, встревоженный, напуганный, униженный.       Я хотел довести её до оргазма, даже если бы мне пришлось растерзать ей всё между ног — её менструальная кровь била мне в лицо, замарала подбородок, губы, нос. Я не останавливался. Самому себе я чудился солдатом, который вдруг отыскал колодец и всё пьёт и пьёт, и пьёт... Рина как-то тяжелее вздохнула, словно этот звук вышел не из совсем её рта, а из влагалища, уже болезненно распухшего под моим вниманием. Её лобковые волосы завивались в кудряшки, смоченные в клубничном варенье.       В какой-то момент её тело стало трястись, и я с радостью воспринял это за её оргазм. Я оторвался от её промежности и отодвинулся в сторону, чтобы натянуть на неё трусы. Ушёл в ванную, чтобы умыться. Было слышно, как она двигается в комнате: вот хлопнула стопка упавших книг по химии, топот ног, одетых в вновь натянутые носки. Металлический удар (ложка!); скрип (дверца шкафа!); грохот (входная дверь!). Моя Несмеяна упорхнула в своё мёртвое царство.       Я прикоснулся к своему уху и отлепил от него жвачку Региночки. Закинул себе в рот. Стал терзать её зубами.