Часть 1

Ничего не могу разобрать: кто-то говорит прямо над ухом, слева раздаётся хохот толпы, кто-то сидит напротив... Так хочется, чтобы этот кто-то был тут, рядом, прикоснуться к его теплу, свободно вдохнуть его запах, но этот кто-то всё дальше, а глаза, большие, карие, пронзают холодным взглядом судьи, выносящего вердикт о смертной казни... Колющий звон разорвал серую хмарь. С каждым ударом сердца звук всё нарастал, отдаваясь в голове ослепительными вспышками боли. Я вскочила, нащупывая телефон под боком, уже привычно щёлкнула по сенсору, продлив будильник на десять минут. Надо вставать... Не хочу. Поспать ещё полчаса? Я уткнулась носом в подушку, пытаясь убедить себя, что голова вовсе не разрывается... Или хотя бы в том, что от такой фигни никто не умирает, с этим даже можно жить. Нееет, так я точно в себя не приду. Оторвав свою онемевшую со сна тушку от кровати, я в полной темноте поплялась на кухню, тая большие надежды на кофе. Первый же глоток горячей растворимой жижи привёл меня в некое подобие жизни. ШКОЛА. Вчерашний кошмар в классе всё ещё во всех красках стоял перед глазами. Хотя надо признать, что всё было не так уж плохо: девчонки хотя бы плакали по очереди... Моя истерика началась уже дома, очень тихо, так что ни мама, ни брат ничего не заметили. На часах уже было 04:37 - надо ускоряться, а то опять не успею и придётся доучивать в переполненном траллейбусе, повиснув на каком-нибудь поручне. Мало кто из моего класса встаёт в такую рань, чтобы делать домашку, но вечером я способна только на то, чтобы с окаменевшим лицом передвигать челюсть в попытке покончить с ужином, а больше свободного времени и не было. Взгляд невольно упал на набор кухонных ножей, керамических, с красно-чёрными ручками. Я ведь терпеть не могу порезы, так почему же так сильно стучит сердце и немеют ладони? Тупость какая. Я схватила со стола пузырёк с таблетками, за раз проглотила две суточных нормы и наконец-то засела за конспекты. Тишина угнетала, мешая сосредоточиться, сердце всё так же отплясывало танго. Сосредоточься. Расслабься. Просто вдохни поглубже. Боль ударила под дых, заставив скрутиться на стуле. - Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт... "Ты не думаешь, что нужно хоть иногда развлекаться? Ты ни с кем не общаешься за пределами нашего класса. Жизнь состоит не только из учебников и экзаменов..." Но я ведь со всеми общаюсь, здороваюсь, разговариваю, даже с теми, кто мне неприятен. Я ведь не могу разорвать себя на всех? Почему? Что плохого в том, что я такая? Я ведь просто не хочу потом ни о чём пожалеть? Я ведь не могу подстроиться под всех? Чеееерт, мне ведь даже сказать это некому. А ведь она и правда была права. Я совершенно одна, всегда была и всегда буду одна!!! Осознание этого холодом пробежало по спине. Как же темно вокруг, мир такой огромный и такой чужой. Горячие слёзы смочили веки, я запрокинула голову, чтобы не дать им пролиться. Так нельзя, время идёт, а у меня ничего не получается. Я вцепилась зубами в запястье, заглушая всхлип. Под кожей что-то хрустнуло, ноги напреглись, подогнулись пальцы. Я несколько раз вздохнула, позволяя боли заполнить моё сознание... "От тебя разит высокомерием! То, как ты смотришь на нас..." Я со всего размаху ударила себя в висок. Белая пелена застелила глаза, внутри черепной коробки наконец-то стало очень пусто. Но это получилось слишком громко, а ещё этого было мало. Я разжала зубы, потянув за ними тонкую паутинку слюны от ярко розовых отпечатков зубов, чтобы прикрыть дверь и не разбудить в итоге маму. В ящике стола, куда никто никогда не заглядывал, даже ради уборки, стопкой лежали три спичечных коробка. Я взяла верхний, в котором перекатывались от силы шесть спичек и в предвкушении подошла к заркалу. В голове всё ещё царила приятная пустота после удара, но от вида собственной перекошенной физиономии стало дурно. Я попыталась расслабить хотя бы мышцы нижней половины лица, слёзы всё же пролились несколькими солёными ручейками, останавливать их было уже бесполезно. Было забавно наблюдать за тем, как эти потоки перестают течь по щекам и частыми каплями ударяются о холодный ламинат, стоит только наклонить голову. Воспоминания прошлого, такие близкие и такие давние, всё ярче и ярче вспыхивали перед глазами, питая собой цветок боли, красным маком распустившейся в груди. Отражение ухмыльнулось. - Не-на-ви-жу, - прошептали бледные губы, все в отпечатках зубов. Я задрала подол ночной сорочки, зажав его губами, чтобы не мешался. На животе уже было несколько "следов". От двух остались только розовые, сморщенные плямбы, от третьего ещё не отскочила зеленоватая корка - я всё никак не могла её содрать, иногда из неё начинала сочиться вязкая жидкость, пачкая чистые рубашки. Я осмотрела живот, выбрав место под правым ребром, чтобы удобнее было жечь и прятать потом от чужих глаз. Сморгнула слёзы, чтобы лучше видеть себя в зеркало. Чиркнула спичка. Я необычайно долго подносила её к коже, заставляя самый кончик прогореть, а пламя пробежать дальше по тоненькой деревяшке. Едва уловимое касание и рука рефлекторно отдёрнулась. Дыхание сбилось, в животе всё напряглось. Теперь тело уже знает, чего ожидать, и не станет реагировать столь бурно. Я кинула на отражение взгляд, полный презрения, оно ответило мне тем же. Боль. Умиротворение. Пустота. Маленький огонёк затух, только добравшись до моих пальцев, спичка превратилась с обычную деревяшку. Я осторожно осторожно, чтобы не рассыпалась, положила её на полку и достала следующую. С каждым новым касанием огня ноги напрягаются всё сильнее, так что пришлось облокатиться лбом о стекло, чтобы не потерять равновесие. От частного дыхания зеркало покрылось белым туманчиком. Красиво. С каждой новой спичкой боль становится всё меньше, видать потому что живой плоти там больше не осталось. В голове больше не раздаются чужие голоса... А время то не ждёт... Я положила последнюю деревяшку в ровный ряд с остальными - всё таки их было семь. Внимательно осматрела свою работу: на месте ожога, около сантиметра в диаметре, пока только продавленная белая бляшка. Не представляю, как буду оправдываться перед мамой, если она это увидит... Я быстро опустила ночную рубашку и собрала бывшие спички в опустевший коробок. Ну вот, моё отражение уже не выглядит таким бледным и запуганным. От слёз остались еле заметные следы, которые скоро испарятся. Я показала себе язык. Потом, посасывая обожжённые пальцы, отчего они опять разгорелись болью, легла на пол: меня всегда успокаивал вид снизу. Можно даже и не спешить. Доучить сегодняшний материал получится и в транспорте, мне то не привыкать, а вечером можно написать подруге и вместе завалиться в кино на выходных. Жизнь не так уж и плоха, пока в ней есть боль...