Часть 1

Он падал — вниз, в кипящее жерло, в бездну, откуда нет возврата, в Преисподнюю, где ему самое место. Он знал, что за падением последует удар — выбьет весь воздух из груди, переломает те кости, что ещё каким-то чудом остались целы, раскроит кожу до мяса. Этот удар поставит решительную точку в короткой истории Мишимы Казуи, который воспарил слишком высоко, выбив старому волку Хейхачи зубы и сбросив его с трона — а теперь падать будет очень, очень больно. Больнее, чем в первый раз. Раскалённый воздух жёг горло, не давал сделать хоть один вдох напоследок; до скалы не дотянуться — ослабевшие руки не слушали его, а в ушах грохотало: «Слабый. Недостойный. Бесполезный отброс». Нет. Нет! Напрягая непослушные мышцы, он приготовился к неизбежному удару — чтобы после подняться вновь, стиснув зубы и ногтями скребя по камню. «Сражайся! Сражайся и победи!» *** Крупная дрожь пробежала по всему телу, и Казуя вдохнул судорожно и отчаянно, словно это был первый вдох в его жизни. Когда он попытался сесть, в груди резко прострелило, словно разошёлся старый шрам. Открыв глаза, он тут же сощурился: сквозь открытое окно на пол, устланный татами, падали косые солнечные лучи. Помещение было едва ли знакомо, обставлено без изысков, в традиционном стиле. Снаружи колыхались тени, и шелест листвы подсказывал, что дом, в котором он очнулся, окружён лесом. Он был один — пока что; ощупав грудь и глянув вниз, Казуя понял, что кто-то перевязал его раны. Кто бы это ни был, вряд ли он сделал это по доброте душевной. «Люди никогда и ничего не делают просто так. За бескорыстным жестом всегда скрывается расчёт. За одолжением всегда прячется долг, который однажды попросят вернуть». — Давно ты пришёл в себя? Казуя повернулся к двери — тело противилось резким движениям, но когда это он обращал внимание на слабость тела. В комнату заглянула женщина. На её лице — неприкрытое облегчение. Казуя пересёкся с ней взглядом — и она не отвернулась, даже когда он нахмурился. Медленно, стараясь не выдать того, каким усилием воли ему даётся каждое сокращение мышц, он встал, не выпуская её из поля зрения. Женщина вздохнула и покачала головой: — Не стоит. Лучше присядь, я принесу чего-нибудь поесть. — Стой на месте. Женщина, уже готовая уйти, замерла в дверном проёме, с тенью удивления приподнимая бровь. Казуя прислушивался, однако снаружи было тихо, никто не ходил и не переговаривался, только ветер пел в раскидистых кронах и стрекотали цикады. Похоже, женщина была здесь одна — пока что. — У тебя, должно быть, много вопросов, — она старалась звучать спокойно, и ей это хорошо удавалось даже под его пристальным взглядом. — Я всё объясню, только, пожалуйста, присядь. Тебе нельзя сейчас перенапрягаться. Он подошёл ближе; женщина оказалась ниже него на полголовы, однако и не подумала отступить, когда он навис над ней. Вместо этого положила ладонь на плечо — так, чтобы не задеть раны под повязками, мягко, но решительно останавливая. — Не упрямься. Так ты только навредишь себе. Лучше бы она волновалась о том, что он мог навредить ей. Казуя поднял руку, чтобы одним небрежным взмахом отстранить женщину в сторону — и в следующее мгновение его перехватили за запястье и одним махом развернули лицом обратно в комнату, так что на секунду у него даже закружилась голова. Устояв, он тут же обернулся, нахмурившись сильнее; хрустнули костяшки пальцев — так непривычно было ощущать их без перчаток, железные накладки которых придавали ударам веса, но даже без них, даже в таком состоянии Казуя излучал угрозу. Если женщина в своём уме, она больше не посмеет дотронуться до него. Она лишь вновь вздохнула, складывая руки на груди. — Я всё-таки принесу поесть. Пожалуйста, побереги себя и отдохни. И ушла — недалеко, Казуя слышал, как на кухне загремела посуда, и уловил аромат свежего мисо. От запаха потянуло в животе; он проглотил слюну и, отбросив мысли о еде, покинул комнату, оглядываясь в поисках выхода — советы и просьбы этой женщины не очень-то много для него значили. Он не мог сидеть в четырёх стенах и отдыхать. Он остался в живых — как и Хейхачи. Так пусть ублюдок пожалеет о том, что не сумел прикончить его. А после этого пусть об этом пожалеет и весь остальной мир. Как он и предполагал, за дверью его встретил лес; ветер улёгся, и деревья молчаливыми стражами обступили дом, своей сенью смягчая летнюю жару. Пение цикад слилось в единую гамму стрекочущего белого шума, который поглощал все прочие шорохи и скрипы. Не оглядываясь, Казуя двинулся в глубь чащи; от дома в лес вела едва намеченная тропинка — скорее всего, по ней можно будет выйти к большому поселению. Однако, сколько бы он ни шёл, просвета между деревьями не появлялось, тропа петляла и только путала; в конце концов он остановился и вытер со лба выступивший пот. Только сейчас заметил, как гулко бьётся сердце и с каким свистом вырывается воздух на выдохе; прислонившись к ближайшему буковому стволу, ощутил, как подрагивают ноги. Ещё немного — и они подкосились бы, и Казуя, чёртов чемпион первого турнира «Король Железного Кулака», распластался бы на земле, как измочаленная тряпка, которую прагматичная хозяйка сочла непригодной и выбросила в грязную лужу. — Ты в порядке? Он поднял взгляд: снова эта женщина. На её лице — лёгкий упрёк, и всё же она не выдала его ни одним словом. Протянула руку, но не прикоснулась — лишь поманила за собой. — Пойдём домой. Тебе нужно восстановить силы. «Её нельзя слушать. Она приведёт тебя прямо в ловушку. Ты ещё можешь сражаться, ты можешь вернуться и отомстить, если возьмёшь себя в руки и не отступишь. Не позволяй ей отвлечь тебя от главного». Назойливые мысли скреблись где-то на краю сознания, однако Казуя устал — правда устал так, как не выматывался никогда во время беспощадных тренировок у Хейхачи. Возвращение с того света никогда не бывает лёгким. Ему правда нужно отдохнуть. — Суп остывает, — добавила женщина. Отозвавшийся на её слова пустой желудок сам решил всё за Казую. Удивительно, но они вышли из леса за считанные минуты, хотя ему казалось, что он брёл прочь от дома несколько часов. Женщина пригласила его в комнату, которая служила столовой — там уже было накрыто на двоих. Казуя протянул ей пустую миску; она разлила им бульон и опустилась напротив. Мисо растекался по языку приятным теплом, и Казуя не заметил, как прикончил первую порцию. Женщина улыбнулась и добавила ещё. — Ты обещала всё объяснить, — напомнил он. — Что это за место. Как я здесь оказался. И кто ты такая. — Ты совсем не помнишь меня? — последний вопрос — или, скорее уж, требование, — вызвал у женщины замешательство, если не обиду. Казуя пригляделся к ней повнимательнее. Во внешности — ничего примечательного, по всей стране есть тысячи таких же японок лет двадцати-тридцати. Может быть, он даже видел её пару раз, однако Казуя не запоминал лиц женщин, которые мелькали перед ним, даже хорошеньких. С другой стороны… Он потёр запястье, за которое его не так давно без особых усилий развернули. С другой стороны, он хорошо запоминал движения противников — чтобы быть готовым к атакам и поймать момент для удачного парирования. — Ты участвовала во втором турнире. — Да, — она кивнула. — Хорошо, что твоя память всё-таки в порядке… — Твоего имени я всё равно не помню. — Казама Джун. Твоё я знаю, Мишима Казуя, — она отодвинула миску в сторону. — Честно говоря, многие надеялись, что Хейхачи победит на турнире. Потому что… у кого ещё были шансы против тебя? Раз уж ты оказался… — она поёжилась и не закончила фразу. — Однако никто не ожидал, что он захочет уничтожить тебя. Нашлись те, кто помешал ему довершить начатое. Тебя подобрали с вулкана уже без сознания, и я вызвалась проследить, чтобы ты пришёл в себя, — она сделала глубокий вдох. — Я хочу быть с тобой откровенна. Ты в ужасном состоянии. Очень сложно будет всё исправить. Однако ещё есть шанс. При одном условии: ты не будешь усугублять свои травмы. Ты дашь себе восстановиться. Я помогу тебе, я буду рядом, но я не смогу сотворить чудо. Это должен будешь сделать ты сам. «Чушь. Тебе не нужна ничья помощь. Она будет лишь мешать. Захочет, чтобы ты следовал бессмысленным правилам и ограничениям. Она ничего не смыслит в том, как мы добиваемся своих целей». Пока она говорила, миска Казуи снова опустела. Когда голод отошёл на второй план, усталость напомнила о себе, потянула вниз, словно сила земного притяжения возросла втрое. Он медленно моргнул, рискуя провалиться в сон, граничащий с обмороком, прямо за обеденным столом. — Ладно, — буркнул в ответ — только потому, что Джун ждала от него хоть какого-то ответа. — Договорились, — её губы на мгновение тронула лёгкая, светлая улыбка. Поднявшись из-за стола, Казуя ушёл в комнату, где он впервые очнулся; Джун собрала посуду и что-то сказала ему вслед, однако её слова тонули в стрёкоте цикад и не достигали его ушей. Он лёг — едва не упал — на футон и закрыл глаза. На кухне зашумела вода, вплетаясь в монотонную, почти гипнотическую гамму звуков, под которую Казуя не заметил, как заснул — не заботясь о том, что во сне он беспомощнее всего. Он провалялся так, должно быть, не меньше суток — когда он вновь открыл глаза, солнечные лучи пробивались сквозь полуприкрытые ставни точно так же, как в прошлый раз. В горле пересохло, но по крайней мере он мог встать, не держась рукой за стену и не ощущая, будто ему на плечи взвалили гору Фудзи. Джун в комнате не было; заглянув в соседние и не найдя её нигде, Казуя вышел в коридор. Она сидела на ступенях крыльца, рядом с ней — бинты и бутыльки с прозрачной жидкостью. В руках она держала щенка, довольно крупного, тихо ворчащего, иногда скалящегося и норовящего ухватить её пальцы маленькими зубами. Приложив к одной из его лап шину из бамбука, Джун заканчивала перевязь. — Твоя собака? — спросил Казуя. Она подняла голову и едва слышно усмехнулась, покачав головой. — Доброе утро. Нет, не моя. И не собака это вовсе, а волчонок. Нашла его в лесу — попал в капкан, бедняжка. — Я слышал, что волки отгрызают себе лапу, когда попадают в капкан, — мрачно хмыкнул он. — И как же они после этого должны охотиться? — возразила Джун. — Нет, так не годится. Если бы он продолжил вырываться, точно покалечился бы ещё сильнее, так что я освободила его, — она перехватила волчонка под брюхо, и он замолк, успокоенный мерным покачиванием. — Я работала c WWWC и кое-чему научилась у них. Уж точно тому, как выхаживать раненых животных. — Этот щенок проиграл в естественном отборе, — жёстко заметил Казуя — достаточно громко, чтобы волчонок встрепенулся и снова заворчал. — Зачем ты возишься с ним? Он слишком глупый, чтобы не попасться в ловушку, и слишком слабый, чтобы выбраться из неё самому. Слабый и глупый недостоин жить. — Должно быть, ты не знаешь, но на том месте, где был перелом, сросшаяся кость крепче всего, — тон Джун стал строже и твёрже. — Да, он был глуп. Но, выжив, он станет умнее и осторожнее. Научит обходить капканы и свою стаю, и своих будущих детей. Поэтому он, как и любое существо, имеет право на жизнь. Она опустила волчонка на землю, и тот, прихрамывая, отбежал от дома — впрочем, не слишком далеко, спрятался в ближайших кустах, лёг у корней и принялся вылизывать только что перебинтованную лапу. Проводив его взглядом, Казуя хмыкнул с неодобрением: зря Джун о нём позаботилась, теперь не отвяжется. Будет приходить, выпрашивать кости и куриные потроха. И хорошо, если пропадёт навсегда, как только твёрдо встанет на ноги, а не захочет в благодарность укусить спасшую его руку. — Казуя-сан, — позвала Джун из дома. На столе — ещё больше бинтов, пластырей и мазей в круглых банках с разводами от оторванных этикеток — вряд ли содержимое им соответствовало. — Присядь. Она освободила его руки и торс от старых бинтов, загрубевших и слежавшихся, и он наконец смог осмотреть себя как следует. Шрам, пересекавший грудь, стал глубже и темнее. Сброшенный дважды, Казуя получил двойную метку проклятия их семьи. И не единственную — предплечья, рёбра и лопатки были исполосованы рваными ранами; они успели подсохнуть, но, как только их потревожили, впились в тело десятками шипов и осколков. Джун промокнула марлю в жидкости, от которой по кухне разлился древесный аромат. — Расслабься, пожалуйста, — попросила она, очищая края ран. В ответ Казуя лишь пренебрежительно фыркнул: из них двоих настороже стоило быть явно не ему. — Зря смеёшься, — она невесомо коснулась его руки, провела по графично очерченному бицепсу. — У тебя напряжён каждый мускул. Словно ты ждёшь, когда я нападу. Или же хочешь опять сбежать, как только я отвернусь, — её пальцы скользнули ниже по руке, и Джун вложила их в его ладонь, пожала её и легонько встряхнула — насколько это было возможно. Насколько Казуя ей поддался — рука едва шелохнулась. — Если ты расслабишься, часть боли уйдёт сама собой. — Я не чувствую боли, — и он почти не лгал. В его жизни всегда было много боли, однако он не позволял ей брать над собой верх, иначе не пережил бы первого падения — и первого года после этого уж точно. Он ковал из боли хладнокровную ненависть, которую выплёскивал во время поединков — чтобы эту боль сполна ощутили его противники. — Может, и так. Однако это не значит, что её нет, — Джун перебирала его пальцы, массируя фаланги и гладя огрубевшие костяшки. — Когда ты сможешь её отпустить, разницу точно почувствуешь. «Она имеет наглость сомневаться в твоей силе. Не смей доверять ей. Оттолкни, вырвись из её хватки, ударь, сейчас же!» Недовольно вздохнув, Казуя постарался расслабить руку, которую она придерживала. Конечно, боль от ран никуда не делать — однако что-то и правда изменилось. Словно развязался один из тысячи узлов, которые сетью оплели его, поддерживая в боевой форме при любых обстоятельствах. Он стал уязвимее… и это оказалось не так плохо, как он предполагал. Должно быть, потому что впервые за долгие годы он ощущал себя по-настоящему в безопасности — в этом уединённом жилище, затерянном в сердце леса, и рядом с женщиной, которая не боялась его тяжёлого взгляда и терпеливо укрывала раны новым слоем бинтов. От её прикосновений по коже разливалось приятное, успокаивающее тепло. И под нос она теперь, сосредоточившись, тихонько напевала какую-то простенькую мелодию, которой так хорошо подыгрывали шелест листвы и приглушённый стрёкот цикад. Незаметно потекли дни. Раны превратились в шрамы, а Казуя окончательно привык к их совместному быту. Воду набирали из колодца — её в избытке хватало и для готовки, и для поддержания чистоты. В погребе хранились мешки с рисом, а на заднем дворе был разбит небольшой огород, где росли зелень и корнеплоды. Откуда в доме бралось свежее мясо, Казуя, правда, так и не разобрался — должно быть, Джун всё-таки незаметно от него уходила в город, чтобы восполнить запасы. Сам он тоже то и дело отправлялся в лес, однако так ни разу и не смог не то что дойти до поселения — хотя бы удалиться от дома больше, чем на сотню метров, так сильно путали его однообразные насаждения. Можно было, конечно, попросить Джун вывести его, но сделать это не позволяла гордость. К тому же, он догадывался, что она откажет — и он этому не обрадуется, и в один момент хрупкая гармония, царившая в доме, будет разрушена. А он… привык и к ней тоже. Конечно, Казуя не забывал и о тренировках — теперь компанию ему составляла Джун, и она сполна оправдала своё участие в турнире. Стиль Казама сперва казался нелепым и беззубым, однако, пару раз опрокинутый наземь противником легче себя, Казуя перестал его недооценивать — начал присматриваться к плавным движениям, к тому, как Джун дышит во время боя и куда направлен её взгляд. Начал видеть логику в её действиях — не идти в наступление, а оставаться в обороне, перенаправляя гнев врага против него же самого. Не сокрушить, а лишь обезвредить. В юности Казуя возвращался на ринг, потому что его подстёгивала ненависть к Хейхачи; даже если старый ублюдок снова, поиздевавшись, втопчет его в грязь, он станет от этого лишь сильнее и в следующий раз сможет нанести хотя бы парочку болезненных ударов. Теперь он возвращался на поляну со скошенной травой, потому что в схватке с Джун он мог совершенствоваться, не испытывая прежней жгучей злобы — а потому замечая больше и лучше подстраиваясь под соперника. А после тренировки, когда смеркалось, они возвращались домой. Ужинали вместе. Беседовали — больше говорила Джун, рассказывала о том, как ездила с WWWC в Африку; порой она замолкала, замечая, что Казуя её больше не слушает — потому что в его голове снова скреблись тёмные, беспокойные мысли. Он выныривал из них, когда Джун клала ему на лоб ладонь — тёплую, ласковую, прогоняющую мрак, на смену которому приходила блаженная ясность. Однажды он даже, прикрыв глаза, прильнул к этой ладони ближе, желая глубже окунуться в ту… любовь, которую она пыталась донести. Мысли вернулись ночью, в самый тёмный час перед рассветом. «Что с тобой стало? Ты же хотел владеть всем миром, провозгласить право сильного, чтобы все преклонились пред тобой — что стало с твоими мечтами? Почему ты перестал сражаться? Разве ты больше не стремишься победить?» — Всем миром, — одними губами прошептал он. Приобнял Джун, которая уснула рядом, на одном с ним футоне, положив голову ему на плечо; в тишине он слышал её размеренное дыхание и, кажется, даже как бьются их сердца. — Разве я уже не владею им? Этот дом, и лес вокруг, и эта женщина — вот весь мой мир, и он принадлежит мне. Я уже победил. Больше подобные мысли его не тревожили. До тех пор, пока много дней спустя Джун не подошла к нему с затаённой радостью в уголках глаз. — У нас будет ребёнок, — произнесла она, кладя ладонь на живот. Казуя замер, будто его вдруг загнали на край пропасти. — Если родится мальчик, я хочу назвать его Джин, — не замечая перемены в его лице, продолжила она, мягко улыбаясь и с нежностью опуская глаза — теряя бдительность. — Тебе нравится это имя? Застывшим взглядом Казуя в упор глядел на складку, обозначившуюся на её платье пониже талии — если не присматриваться, можно и вовсе упустить из виду. Ребёнок. Мальчик. Ещё один Мишима. Ещё один сын, чья кровь однажды позовёт его расправиться с отцом — такова их общая, на роду записанная судьба. Судьба Казуи — во чреве Джун. — Казуя-сан?.. «Не медли! Не медли, пока всё можно исправить! Не повторяй ошибку Хейхачи! Скорее, пока не поздно!» — Казуя!.. «Эта женщина… Она забрала твою силу, твои амбиции, твою свободу и твоё семя — а теперь заберёт и твою жизнь! Сражайся! Сражайся и победи!» — К-ка… кх-кха-зу-у-я… Тихий хруст прозвучал грохотом, с которым падают на дно ущелья камни с вершины скалы. Джун больше не вырывалась, не кричала и не хрипела, не пыталась ударить его коленом в живот и не скребла ногтями по пальцам, которые железной хваткой сжали её горло. Джун больше не дышала. Больше не представляла опасности. Он опустил её тело — ноги вновь коснулись пола и тут же подогнулись. Ее шею сдавило ожерелье из кровоподтёков, остекленевший взгляд застыл на Казуе, который присел на колени перед ней, не отпуская, не разрывая последнего контакта. Словно в трансе тронул искажённое мукой лицо, провёл ниже и, прижимая к себе холодеющее тело, убедился, что её сердце больше не бьётся — и что его собственное смолкло вместе с ним. Всё звуки мира смолкли в тот момент, когда раздался тихий хруст. Весь мир вокруг потускнел, задохнулся и растворился во тьме. А когда Казуя отпустил её, бездыханное тело Джун осталось на месте — а он, потеряв точку опоры, полетел в эту тьму, стремительно набирая скорость. Вокруг не за что было зацепиться, и он, даже не пытаясь замедлить падение, приготовился к неизбежному удару. *** Крупная дрожь пробежала по всему телу, и Казуя вдохнул судорожно и отчаянно, словно это был первый вдох в его жизни. Когда он попытался сесть, ему в запястья впились ремни, которыми он оказался накрепко привязан к койке; всё его тело было обвито проводами и усыпано датчиками. Над ним смыкался стеклянный купол капсулы, за которым не было ничего видно в полутьме — впрочем, очень скоро хлопнула дверь и зажёгся ослепительный свет медицинских ламп. — Давно вы пришли в себя? — щурясь, Казуя не мог различить лица человека, который приблизился к стеклу. — Кивните, если слышите и понимаете меня. Пристально разглядывая пятно, которое говорило с ним сухо и деловито, Казуя медленно кивнул. — Замечательно, Мишима-сан. В данный момент вы находитесь в лаборатории корпорации Джи. Мы наблюдали за вторым турниром «Король Железного Кулака», и нас впечатлили сверхъестественные способности, которые вы на нём продемонстрировали. Мы не могли позволить Хейхачи уничтожить нечто столь уникальное, поэтому вытащили вас из жерла вулкана. Пришлось постараться, чтобы сохранить вам жизнь. Ваше состояние откровенно паршивое, однако, используя наши технологии, есть шанс всё исправить. Если вы, конечно, согласны сотрудничать с нами — в благодарность за спасение. Казуя хмыкнул. Хорошо, что собеседник не стал юлить и играть в бескорыстие — сразу перешёл к главному. Этим людям, без сомнения, хотелось изучить его дьявольский ген и использовать его силу. И раз уж Казуя вновь пал ниже некуда… стать пешкой корпорации Джи — не худший старт для новой жизни. В конце концов, любая пешка может выбиться в ферзи, если будет достаточно амбициозна. Поперёк его мыслей вновь зазвучал до отвращения знакомый голос, звеня от злостного триумфа: «Наконец-то! Больше никаких лживых сновидений, которые сбивают с пути. А теперь поднимись, покажи им, кого они посмели держать в банке, как подопытную крысу! Покажи им!..» — Заткнись, — сквозь зубы прошипел он и усилием воли заставил этот голос замолчать. Тот, не ожидая отпора, притих и ускользнул к границе сознания, всё ещё скребя по нему неоформленными мыслями. Назойливый, раздражающий, подстёгивающий совершать опрометчивые поступки. Голос дьявольского гена, которому Казуя едва не отдал контроль над собой — не во сне, а наяву, и из-за этого проиграл второй турнир и потерял всё, чего смог достичь. Больше он не допустит такой ошибки. Больше он не даст никому над собой власти. Ни дьяволу внутри, ни человеку снаружи. В этой войне против всего сущего он будет сражаться один. Будет сражаться — и победит.