1. Пропажа

Стоило рассвету только показаться на горизонте, как у Пенелопы уже возникли проблемы. В столь раннее время трудно было разглядеть хоть что-то, а туман, нависший над всем островом, прятал под собой всё находившееся дальше пары метров. Промерзлое утро закрадывалось под складки платья, ткань неприятно липла к коже, точно жаркий летний день сменился холодной осенью. Не было слышно ничего, даже шума прибоя. Город спал под плотным пуховым одеялом тумана. Пенелопа же, с детства равнодушная ко сну, предпочитала в такое время работать. В юности она, неугомонный ураган из смеха и песен, гроза уличных кошек и собак, вставала раньше всех и убегала на берег, где следила за приближающимися кораблями, а затем отправлялась терроризировать всех, попавшихся под руку: от соседских детей, кричавших ей вдогонку обидные прозвища, до мэра их скромного городка, на старости лет чуть ли не слёгшего от пары таких её неожиданных появлений. Годы шли, и безбашенность Пенелопы нашла выход в заботе о таверне: теперь ей всегда было кого утихомирить парой ударов лошадиной плетью. (Не примнет рассказать, что лошадей в их городе отродясь не водилось, и происхождение этой плети известно лишь ей, плети, самой.) Помимо прочего, работа в таверне помогала Пенелопе находить себе всевозможные утренние занятия: нужно было расставить стулья и столы, протереть начисто все стаканы, в очередной раз подмести полы и протереть пыль, поискать затерявшийся то тут, то там медяк, а затем заготовить всё для завтрака. Иногда, после особо бурных ночей, обычно после праздников, она брала в руки замыленый ящик с ржавыми инструментами и чинила расхлябанные петли окон и дверей. Её одной всегда хватало на целую таверну, чем Пенелопа чрезмерно гордилась. Пусть их городок был маленький, но свою долю моряков он повидал, потому хоть какая, но таверна им была нужна. Их порт и портом то назвать было сложно, так, одинокий причал у рыбацкого домика, к которому швартовались заблудшие корабли. Старик Агафон, преимущественно известный своим искусственным глазом, который он вытаскивал иногда детям на потеху, использовал эту возможность чтобы озолотиться, снимая с каждого корабля арендную плату за пришвартовывание. Ни мэр, ни моряки не были против: сумму он просил символическую, оттого и казалось, что все это делают лишь бы позабавить выжившего из ума старика. Их городок маленький, тихий, практически спокойный, как воды его берегов, но даже здесь Пенелопа умудрялась находить себе проблемы. София была нежной девочкой: беленькая шёрстка, розовый носик и тонкое блеянье, словно звёздочка, спустившаяся с небес. Тонкокостная, прыткая и резвая, совсем как Пенелопа в детстве, козочка была словно маленький ребёнок. К сожалению Пенелопы, маленькие дети, оставшиеся без присмотра, умудрялись находить проблемы на свою задницу. По несчастливой случайности, то ли Пенелопа не заметила, то ли кто из соседских детишек спроказничал, но задвижка на клетке Софии осталась открыта, а та, воспользовавшись ситуацией, тут же сбежала из загона. Встав с утра проверить козочку, Пенелопа обнаружила лишь клубок свалявшейся шерсти на полу да пожеванный ботинок. Она тут же понеслась по округе, выискивая козу. Повсюду стояла пустая тишина, и лишь сбившееся дыхание Пенелопы разрывало её. Тихонько, чтобы не помешать соседям, она звала Софию, размахивая припрятанной коркой сладкого кукурузного хлеба, но козочки всё не было и не было. Её не было ни на рынке, где она порой воровала морковку, ни на крыше пекарни, в которую она постоянно безуспешно пыталась пролезть. Ни в ветряной мельнице на окраине, ни у врачебного дома, ни у почты в центре города ― София словно исчезла. Единственным, где Пенелопа еще не смотрела, был причал у рыбацкого домика. София туда почти не ходила, потому что боялась старика Агафона, который при виде неё доставал свой огромный рыбацкий нож и нарочито начинал его точить. Действительно ли он покушался на её козочку, Пенелопа не знала, но София, однажды ощутившая на себе лезвие, больше в порт не совалась. Когда мякиш в её руке уже совсем  размок, появились первые люди. Пенелопа поспешно здоровалась со всеми, срывая взгляд с одной крыши на другую. В конце концов, оказавшись у рыбного рынка, ей не оставалось ничего, кроме как отправиться на причал. Рыбаки, столь же ранние пташки, что и она, разгружали улов в железные поддоны. Повсюду стоял знакомый запах склизкой морской рыбы и крови, чайки, без излишней скромности, парили над рыбаками, то и дело подхватывая рыбу-другую. Один из рыбаков шугал их трещоткой, но хитрые птицы практически не реагировали на него. Пенелопа вскрикнула, когда её голени оказались забрызганы водой с кусками потрохов. Подол её юбки оказался залит кровью, а на обуви висели рыбьи внутренности, тщательно кем-то выскобленные. Она раздражённо фыркнула и отряхнула ноги от грязи, бросая злобный взгляд на рыбаков-растяп. ― Простите, госпожа Пенелопа, ― воскликнул покрасневший до кончиков ушей Кирик, ― я вас не заметил! Она стянула остатки рыбьих кишок со своей обуви и кинула их прямиком ему в голову. Двое подле него хрюкнули, а затем в них полетела рыбья печёнка и молока, попавшая одному с особо широким ртом прямо во внутрь. Он закашлялся, булькая проклятия в её адрес. ― Жду новые к обеду, ― потрясла она ногой прямо у лица Кирика, ― иначе они окажутся в тебе вместо ужина. Через какое отверстие решишь сам. На этом она развернулась и направилась дальше, к незнакомым кораблям, пришвартованным у причала. Туман рассеивался нехотя, но теперь она могла увидеть их палубу не сходя с пристани. На мачте висел поникший флаг, белоснежно-белый, на котором, без всяких сомнений, в ветреную погоду развивалось золотое солнце. Под ней, склонившись над чем-то, стояли несколько моряков. Нутро подсказывало Пенелопе, что дело плохо. Не тратя время на лишние раздумья, она выкинула мякиш, превратившийся уже в невообразимую кашицу из воды и крошек, в море, сполоснула руки и стащила с лодки старика Агафона гарпун, которым тот иногда пугал детей. Он был ржавый и ссохшийся, но вполне годился, чтобы защитить козочку и себя от пары мужланов. Вооружённая гарпуном и временным отсутствием страха, она забралась вверх по столь любезно опущенному трапу. Послышалось блеянье, и сердце Пенелопы болезненно сжалось. Её бедняжку, опутанную с ног до головы, окружили пятеро мужчин, едва стоящих на ногах. Слабый бриз донёс до неё запах спиртного и пота, столь знакомый ей, но даже без этого Пенелопа узнала в них вчерашних посетителей, которых пришлось силой выпихивать уже после закрытия. Будь они хоть трижды нацией бога Солнца, дорейцы ничем не отличались от другого мужья. ― Руки убрали, ― гарпун звучно опустился на пол, ― иначе он окажется в заднице у каждого из вас. Потребовалось некоторое время, чтобы до моряков дошло, что обращаются к ним. Их подслеповатые от спирта глаза с трудом сконцентрировались на ней, отчего Пенелопа всерьёз задумалась, каким образом они смогли поймать Софию? Вероятно, после того, как Кир их вытолкал, они ещё некоторое время пролежали перед таверной, а затем забрались зачем-то к Софии в загон. Но почему они были столь пьяны даже спустя целую ночь, ей так и не представлялось понятным. ― Да ты кто вообще такая, ― намеревался сказать один из них, но получилось нечто среднее между храпом старика Агафона и полосканием горла. На радость Пенелопы, отобрать козу у налакавшихся моряков было проще, чем игрушку у ребёнка. Парой ударов плоской стороной гарпуна в живот и ноги, и они свалились, как костяшки домино. Гортанные стенания наполнили палубу, но Пенелопа всецело посвятила себя испуганной до беспамятства козочке. Стоило прикоснуться к Софии, как она стала брыкаться. От вида своей бедной козочки Пенелопе захотелось разрыдаться, но она мужественно сдерживала слёзы и распутывала нагромождение верёвок на животном. ― Всё хорошо, моё солнышко, моя девочка, ― сюсюкалась она, ― никакие плохие дяди тебя не обидят. Чем дольше она разговаривала с Софией, тем спокойнее та становилась, и вскоре Пенелопа даже смогла обнять её и поцеловать белёсую макушку. Жёлтые глаза жалобно косились на неё, практически обвиняя во всех грехах, и Пенелопа не выдержала и разрыдалась следом за козой. На этом проблемы первой половины дня закончились. Начинались проблемы второй. Заправлять таверной в маленьком городке было, в общем-то, не так сложно. Большинство посетителей она знала со времён, когда бегала на четвереньках под столами. Хозяйка таверны, её приёмная мать, была женщиной ещё более грозной, чем сулили стать самой Пенелопе. Если Пенелопа с возрастом остепенилась, стала мягче и спокойнее, то Эльпида до самой своей смерти была напориста, как бык, сильна, как бык, и страшна в гневе, как бык. Не трудно было догадаться, как называли её горожане за глаза. Эльпида учила Пенелопу всему, что должна знать тавернщица сызмальства, словно подобрала она кукушонка лишь для того, чтобы та сменила её на посту. Даже если так, план Эльпиды удался, пусть и не до конца. Матушка, как полагалось здешним иллийкам, была высокая и статная, с крепкими мускулами от ручной работы, грозным взглядом из-под кустистых чёрных бровей. Одним ударом она могла уложить любого крепкого мужика, отчего местные никогда не затевали друку с ней, а приезжие очень быстро учились следовать правилам таверны. Эльпида держала всех в узде, хотели они того или нет. Даже мэр нет да нет, но побаивался лишний раз перечить ей. Пенелопа же, не похожая на здешних, была тонкокостной, светлокожей, слишком холёной для острова. Единственное, что она унаследовала от своей приёмной матери, это стальной стержень, не позволяющий давать остальным помыкать ею. Когда ей было пять, ребятня дразнила её за щель в зубах. Пенелопа некоторое время поплакала, получила затыльник от матери, попросила старика Агафона научить плеваться, а затем заплевала тех самых детей через ту самую щель в зубах. Когда Пенелопе было десять, она ввязалась в свою первую драку в таверне. (Так считала исключительно она: на самом деле ей лишь рикошетом влетела в лоб ножка стула.) Получив огромную шишку на лбу, она научилась у матери основам драки в таверне (бей, пока не ударили тебя) и, вооружившись стулом, ударила обидчика. Силёнок не хватило, чтобы разбить стул или отправить его в беспамятство, но на помощь пришла матушка и ударом одной левой уложила его на пол. Когда Пенелопе было четырнадцать, она влюбилась. Её первой любовью был сын фермера Карп, главный красавец города. У него были красивые золотые кудри, прямой нос и белоснежная улыбка, пускающая стрелы прямиком в сердце Пенелопы. Уже в то время вокруг него вились одни красавицы, на фоне которых девочка чувствовала себя серой мышкой. Тогда Эльпида утёрла её слёзы, дала подзатыльник, объяснила, что мальчиков в её жизни будет ещё много, а она у себя будет только одна, и неторопливо разъяснила как девочки добиваются красивого блеска в волосах, что грязь под ногтями не должна быть не только во время обеда, и как наносить содержимое баночек, привозимое из Шо-А-На. Затем она научила её правильно смывать растёкшуюся косметику, потому что Карп был тем ещё говнюком, за что и получил промеж ног. Когда Пенелопе было восемнадцать, мама умерла. Она недолго боролась с неизвестным недугом: её жизнь была яркая, как пламя спички, но и сгорала она также быстро. Последние пару недель перед смертью она провалялась в бреду, но на шестнадцатый день внезапно пошла на поправку. Ей стало настолько хорошо, что она смогла съесть целую тарелку каши и даже привстать на кровати. Пенелопа хотела было позвать доктора, но тёплые руки матери крепко держали её запястья. Эльпида попросила её не уходить, и Пенелопа подчинилась. Они просидели целый день бок о бок, разговаривая о прошлом: о несбывшейся любви Эльпиды, о появлении Пенелопы, о мечтах и стремлениях, о месте друг друга в их жизнях. Когда приближалось время отхода ко сну, Эльпида попросила медовой воды, легла и уснула. На следующее утро Пенелопа надела траурные платья и простилась с мамой навсегда. Мама ушла прохладным летним утром, и всё, что от неё осталось ― старая одноэтажная таверна с покосившейся вывеской и незарубленный козлёнок. Вдвоём они управлялись на раз-два. Первый же рабочий день после траура Пенелопа закончила со слезами на глазах: то ли от усталости, то ли от жестокой тяги в груди, тяги к чему-то определённому, родному. Постоянные посетители были к ней как никогда снисходительны, настолько, что ей даже становилось не по себе. Их сочувствующие улыбки накладывали всё больше невидимых кирпичей ей на плечи, заставляя Пенелопу съёживаться от собственной неумелости и глупости. Все они желали лишь добра, но ей этого было мало. Спустя пару недель стало намного легче. Она больше не заканчивала день с глазами на мокром месте, не валилась замертво на кровать, а даже могла сообразить себе небольшой ужин. Теперь же от прежней, утомлённой горем Пенелопы не осталось и следа. Каждое утро она заходила в загон к Софии, иногда, в особо хороший день, выпускала её погулять без присмотра, уверенная, что козочка сама вернётся несмотря ни на что. В кухне всё тщательно протиралось и мылось, составлялся список покупок. Затем она шла на рынок ― там, как наготове, её ждали знакомые всё лица. Спустя час приходили первые посетители, и Пенелопа пускалась в привычную рутину. За час до обеда она закрывала таверну на перерыв, брала корзину с едой и шла к старику Агафону послушать новости. И так каждый день. В тот день всё должно было пройти без изменений, если бы не одно но: способность Пенелопы находить проблемы. Туман в городе практически рассеялся, лишь берег и само море были погружены в белую пелену. Приблизься к берегам какой-нибудь корабль, они бы не успели заметить его до самого швартования. В море практически никто, за исключением утренней ловли, не решился отправиться. Безработные, рыбаки разбрелись кто куда; большинство, конечно, в таверну Пенелопы. День тянулся неспешно и спокойно. Она разливала по кружкам пиво и эль, иногда доставала что покрепче. На обед рыбаки запросили знаменитую похлёбку Эльпиды, и та медленно варилась, пока Пенелопа натирала стаканы и столовую утварь. У её ног, используя Софию вместо подушки, распласталась Клио. Погода влияла на неё, как ни на кого другого. Увлечённо, она читала какую-то старую пыльную книженцию, непонятно откуда взятую. Временами она отрывалась, чтобы спросить значение того или иного слова, а потом утыкалась носом в страницы. Её практически незаметные бровки насупились над блестящими имповским огоньком глазками, и вновь она жевала губы, о чём Пенелопа не премянула упомянуть. Клио словно и не услышала её, в ответ задумчиво протянула: ― Нела, что значит «сладострастный»? Тавернщица замерла на месте. Что, мара вас раздери, она читает!? Она выхватила книжку из рук протестующей девочки и впервые обратила внимание на обложку. ― Чьё это? ― прошипела Пенелопа, сотрясая книгу в воздухе. Клио, повисшая на её предплечье, ухватилась рукой за книжку и попыталась безуспешно вытянуть её из мертвенной хватки, но Пенелопу, не раз и не два сражавшейся за бутыку дешёвого пойла, такой соплячке было не одолеть. ― Мелисса, ― прошипела она в ответ, ― она сказала, что все девочки сейчас это читают. Конечно! Кто же, как не Мелисса! ― Сколько раз я тебе говорила с ней не вертеться? ― со смачным шлепком, книжка опустилась девочке на голову. ― Ты только читать научилась, а она тебе уже всякую непотребщину суёт! У меня что, так мало книжек? ― фыркнула она. Клио спрыгнула на пол и скрестила руки на груди. ― Да знаю я, ― надутые щёки обагрил румянец, ― но твои книжки сложные, а там все слова достаточно лёгкие. Пенелопе многого стоило не закатить глаза. Она скрылась в кухне и выкинула шо-а-нскую похабщину прямиком в мусор. Послышались горестные стоны Клио. ― Хочешь чего-то полегче, сходи в школу, ― отрезала Пенелопа. Если бы взгляд мог убивать, Пенелопу уже давно закололи бы до смерти. ― Там ничего нет про пиратов, ― заныла Клио, сотрясая руками ногу тавернщицы, ― а я хочу про пиратов, хочу про пира-атов, про пирато-ов! Эта навязчивая любовь к пиратам появилась у девочки относительно недавно. Она редко задавалась вопросом о том, кем были её родители. Пенелопа их не знала: просто однажды в их городе, на пороге приюта, появилась крохотная девочка, такой же кукушонок, что и сама Пенелопа ― рыжеволосая, голубоглазая, бледнокожая, не то адгьылька, не то ноанка. С собой у неё не было ничего, кроме страшненькой тряпичной игрушки (если хорошенько присмотреться, издалека, в темноте, с закрытыми глазами за несколько километров) походившей на кошку, подвески с фиолетовым жемчугом, да несколько золотых монет. Ей нашлось место в приюте, в котором, стоило ей начать понимать их язык и бегать, Клио почти не проводила времени. Пенелопа, невольно обнаружив себя кукушкой с чужим кукушонком в гнезде, не нашла силы прогнать ребёнка. Вокруг её появления ходили многочисленные слухи, не перестающие ходить вот уже который год по кругу. Главный из них, наиболее популярный, говорил, что в ночь её появления неподалёку от острова видели пиратский корабль, оттого все и решили, что скорее всего на острове девочку оставили эти самые пираты. И вот прошло несколько месяцев с того дня, как Клио узнала об этой истории. Интерес не угасал: она искала в газетах любые новости про пиратов, собирала истории у опытных моряков и бесконечно пыталась найти хоть какие-нибудь вещи, намекающие на пиратов. Внешний вид соответствовал: она носила распашонки, подвязывала юбки кушаком, сшитым Пенелопой, и ходила в сапогах даже в жару. Какое-то время она даже носила пресловутую глазную повязку, украденную у старика Агафона, но затем едва не навернулась со скалы. Повязка была возвращена на место, все раны забинтованы, а урок выучен. И именно в этот момент, словно боги услышали мольбы, раздался панический крик: ― ПИРАТЫ НА БЕРЕГУ!!! Ровно на секунду мир замер. Этого хватило на глубокий вздох, а уже на выдохе все высыпали наружу. ― Клио, в кухню, живо! По глазам было понятно, что ни в какую кухню девочка идти не хотела: вот она, её мечта! Пираты! Тогда Пенелопа бесцеремонно схватила её за шкирку и оттащила, пряча среди мешков с картошкой. Пираты в таком месте ― к беде. Последний раз они заплывали в город, когда Пенелопе было три года. Она мало что помнила из тех времён, но, по рассказам соседей, время было трудное. Те пираты облюбовали их скромный островок и гуляли в нём на широкую душу, терроризируя население ровно до тех пор, пока правительственный флот не прогнал их из города. Пиратская власть в городе продержалась не больше года, но им потребовалось ещё несколько лет, чтобы вернуть привычный строй жизни. Сказать, что пиратам здесь были рады ― солгать. Кирик продолжал бежать и кричать, разнося весть по городу. Улицы пустели практически сразу же с его приходом: жители города были преимущественно стариками, никого из которых не пустили бы защищать город в случае чего. Женщины незамедлительно стали хватать детей с улиц; рыночные прилавки закрылись быстрее пули. Город замер в ожидании напасти. Пенелопа же осталась за барной стойкой, до беления костяшек сжимая старую древесину: она прекрасно знала, что первое, куда ворвутся уставшие от долгого плаванья пираты ― её таверна, так удобно расположенная неподалёку от берега. С ней не осталось никого из тех, кто мог бы защитить их с Клио: все мужчины, как следовало, разбежались по своим домам, к собственным семьям. Им с Клио придётся полагаться на самих себя, но сколь не убеждала бы себя Пенелопа, она прекрасно понимала ― что хилая девчонка десятку морских волков? Эльпида учила, что когда ситуация не располагает, стоит опустить голову и делать как велено. Первостепенна собственная жизнь ― таверну можно отстроить, волосы отрастить, раны зашить. Пенелопу вернуть нельзя. Она шумно выдохнула, сжимая глаза до звёздочек за веками. Сердце билось как бешенное. Тряпка в дрожащей руке, поднос в другой. Тарелка за тарелкой, она убирала остатки еды, протирала и стряхивала крошки на поднос, пока тот не стал таким тяжёлым и высоким, что даже двумя руками его было сложно удержать. Пенелопа запихнула тряпку за пояс фартука, взялась за поднос обеими руками, напрягла все имеющиеся мышцы, и подняла его, туго выдыхая. Плечи прожгло от напряжения, но она продолжала нести грязную посуду, семеня шажок за шажком. Скрипнула входная дверь. Сердце Пенелопы не выдержало и пропустило удар, а сама она споткнулась на ровном месте. Вот оно, вот то, как я умру, думалось Пенелопе, задавленная грязными тарелками у ног пиратов! Даже не от меча!.. Но столкновения с полом всё никак не случалось. ― Надеюсь, ― прозвучало над её ухом, ― Вы не поранились? Пенелопа медленно разомкнула глаза. Кожа у него была сухая и тонкая, словно надутый бычий пузырь, но загорелая, вся в мелких веснушках. На щеках лёгкая щетина, какая бывает через неделю после бритья, в уголках глаз едва заметные гусиные лапки, у носа и щёк ― тонкие морщины, такие, что появляются у людей радостных, смеющихся по жизни. От него пахло свежим морем и солнцем даже в этот туманный день, когда всё казалось влажным и серым. Он с лёгкостью подхватил одной рукой её поднос, другой вернул саму Пенелопу в равновесие, и если её ноги подкосились, то лишь от непрекращающегося оттока крови от пальцев ног и мозга к нутру. ― Я помогу Вам, ― сказал мужчина, ― отнести их на кухню? Слова застряли где-то посередине горла, а когда она, наконец, нашла в себе силы выдавить хоть какие-то звуки, мужчина, пригнувшись, уже вошёл внутрь кухни с её подносом. Затем дверь вновь скрипнула, и её крохотная таверна наполнилась запахами табака, алкоголя, пота и солёной воды. Их было по меньшей мере пятнадцать человек: по стали в глазах и уверенности в осанке в них с лёгкостью распознавались офицеры. ― Прошу прощения, за то, что свалились вам как снег на голову, ― сказал тот же мужчина из кухни, ― но уверяю Вас, мои ребята безобидные и вреда Вам не причинят. Он вышел из-за барной стойки и уселся ровно на среднее, единственное оставшееся пустым место. ― На кухне стоят чудесные ароматы, ― мечтательно протянул он, ― мы отплатим Вам любым сокровищем за тарелку вашей волшебной похлёбки. ― И вина, ― сказал один из офицеров. ― И вина, ― кивнул он, снимая шляпу. ― Прошу прощения за мои манеры, мои воспитатели так и не смогли вбить в пустую голову даже такие простые вещи. Огненно-красные волосы упали ему на глаза. ― Джой, ― представился он, ― капитан Пиратов Джоя, к вашим услугам. Пенелопа оглядела помещение и стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. ― Прошу, ― склонила она голову, ― проходите.