Часть 1

      Воздух по-предзимнему стыл. Оседает колючими иглами инея в лёгких — не вздохнуть без боли, не выдохнуть, сдержав слезы. В Ярнвиде слишком темно и сумрачно. Костер, разведённый не столько для согрева или капли света, сколько для знака — вот она я, приходи же, — оставляет отблески столь малые, что хищные тени, подбирающиеся к хрупкому кругу, кажутся только темней и опасней. Пламя призрачно. Оно синеет потусторонней, холодной пляской. Но даже так становится слишком спокойно.       Ярнвид страшит меня не больше, чем малого ребенка знакомый пролесок.       И все же дышать слишком больно. Хочется замереть, закрыть глаза и вспомнить, что где-то там, куда редко заходит кто-то из знакомых мне людей, я вросла глубоко корнями в землю, встала гибкой темной елью и осталась стоять. Одна из многих. Единственная, в ком ещё можно будет найти однажды свое потерянное Я.       Ладонь почти не саднит, хотя я помню, как долго текла с нее густым черным киселем горячая кровь. Немногое, что ещё роднит с живыми.       Под темно-бордовым покрывалом-саваном уютно. Свернулись косы змеями, непослушными, все тянущимися прочь — сбежать, уползти, исчезнуть, обретя не только своеволие, но и собственную жиль.       Оседает на побледневших от мороза губах инеистая соль пополам с горьким пеплом: тело жжет призрачный огонь, пожирает прошлое. И уже сложно разделить Явь с зыбким, скользким Не-Здесь. Ярнвид пьет закипающую кровь жадно, как изголодавшийся зверь. Миг — короче удара сердца — и все растворяется, рассыпается колким первым снегом, оставляя лишь черную, иглами под лопатки ласкающую почву и полный звуков — шорохов крыльев, дикого хищного рыка и шёпота, — Нижний Мир.       — И всё-таки, ты сумрачная или даже темная девочка. Вставай уже. С новой жизнью, мертвая птичка.       Пальцы скользят по ране в груди, красятся в чермный — торжественно-мертвый погребальный багрянец. Съеденное сердце оставило лишь гулкую пустоту меж ребер.       — Красиво, конечно, — Лофт облизывает перепачканные моей кровью пальцы с каким-то извращённым удовольствием. — Даже пафосно. И сердечко дала съесть, и всю себя отдала. Мертвая птичка — забавный подарок. В духе Мамочки.       Кивает на изрезанную ладонь с засохшей коркой — слишком незаметный след клятвы по сравнению с добровольным шагом к смерти с последующим перерождением.       — Как там зовут тех неупокоиц, что возрождаются из пепла? — щедро набирает угольев из кострища, сыпет с садистской ласковостью на место отданного сердца. И от боли возвращается голос. Тихий, как шелест палой листвы:       — Фениксы.       — Из тебя феникс вышел бы хреновый. Но хоть не дохлая синичка. Порадовала!       — Ты… доволен?       В груди жгут уголья, шипят растревоженным змеиным гнездом. Теперь уже совсем не больно и не страшно…       — Мы. Мы довольны, Свалвон.       Редит кончиками пальцев рассыпавшиеся по плечам длинные косы, те вспыхивают тусклым красным золотом и вновь темнеют в холодный темно-русый.       Руки зарываются в жаркий пепел, раскрашенный яркими непогасшими искрами. Тепло и спокойно. Ярнвид обступает неприступной стеной, защищая от чего-то извне. Чего-то живого.       — Дыши. Долго тебе здесь находиться нельзя. Возвращайся к себе. Кажется — и хочется верить, — что в словах не до конца скрытая забота. И сколько не была я упрямой, невольно хочу подчиниться.       Воздух оседает колючими иглами инея в лёгких. Стылый, по-предзимнему сладкий. Почти ничего не болит. И только с ладони капает, пачкая юбку и волосы густым черным киселем пущенная для очередной клятвы кровь…