Теплые огни

Цок-цок, цок-перцок       Луч выхватывает из темноты древние дома, в которых уже пару веков не горел свет. Они сохранились столь хорошо, что на малую долю тона Родерору показалось, что в темных провалах нет-нет, но проскользнет искорка магического огня, покажется тень древнего человека. Но нет, это была иллюзия, рождённая умением закатных инженеров и вечным штилем крытого кратера, приглянувшегося первым людям. «Странное место для беглянки,» — подумалось немертвому, — «не жирно ли бежать на руины святых, чтобы спрятаться от нерадивого любовника? Или ты надеялась, что я отвлекусь на местные богатства?»  — Не, дичь какая. Да, Фарик? Кто тут у нас проснулся? — котомка за правым горбом опасно накренилась, зверь выпал из нее грациозным кулем и тут же затребовал ласки, — Во даешь, держись моей ноги, я сейчас все-е-е сделаю. Ох, спаси нас, Погонщик… Звездам неоткуда было здесь зажечься, да и не они то были, хоть и такие же негаснущие.       Горошек, как их назвала его сестра. Маяки Погонщика сейчас были не более, чем светильниками и грелками для его живого спутника.  — Грейся и закрой свою пасть, пока мы по мандибулам не получили. Я, конечно, не уверен, из тех ли ты, что могут меня понять, но, а ну как поймешь, да? На какое богохульство только не пойдешь ради друга… О Гельмент живых спасающий, я, вестимо, рехнулся, как последний утуку! Мало того, что под эшафотом подписываюсь ради животного, так еще и беседы с хлотом веду!       Она за все заплатит. И дело тут не во времени — у мертвых его даже слишком много. Она заплатит. Не за нервы и усилия — после всех проведенных десятилетий рутинного существования, легкой работы и прозябания в некрополисе возможность сорваться с места в путешествие было благом. И не за смертельную опасность — слишком много филактерий, слишком много союзников. Она заплатит за то, что разожгла в то, что он надеялся, угасло навек.       Сестра. Украсть лицо сестры, разбередить ту древнюю рану и скрыться в ночном тумане, оставив лишь запах гнилой сладости в ошметке, в котором и сам Гельмент не опознает сердце. За что? Вот именно за то, что вновь возродила в нем любопытство и память, дух молодой охоты и родственную привязанность, именно за это ответит тварь. Некромаг злобно зашипел, да так, что подобранный пять унициклов назад хлот мгновенно свернулся хитиновым мячиком и укрылся ярко засиявшими яшмой и малахитовыми хлыстиками. А негаснущий огонь ему пошел — бензолом и октаном завоняло только так. Вот только не от шипения хлот с мертвой лапкой испугался — морок, увиденный Родерором, был вовсе и не мороком, не сбоем мертвого мозга; как и не была искра огня случайным бликом фонаря на реголитовом стекле… Цок-цок, цок-перцок       Этот звук выводил из себя, эхом отдаваясь от стен домов, от трещин в скальной породе, множась и застревая между осколков не такого уж и вечного стекла. Два тысячелетия стандартного закатного времени — и даже реголит не переживет, пускай он некогда даже от радиации защищал, не отравляя жильцов свинцом. От этого звона уже в ушах свербило, такое количество чёсов подряд не переставало превращать его разум в хаотичное скопление образов, запахов и эмоций, которые, как считал сам Ридерору, давно канули в пустоту межсколочья, после стольких перерождений и мучительных востановлений нервной ткани. И вот снова оно — радостный гнев, мускус, жаркое солнце безымянного Осколка, где он с еще живыми соплеменниками грелся под лучами чер… Дарн, что? Соплеменниками? Почему он вспомнил как лазил по камнях четвероногим хлотом, как ловил лаист, тяжелыми лапами сворачивая в полете их плоские клювы? Как льнул к материнскому хлысту, тяжкой ночью спасавшей его от торпора… Он же достоверно знал, что изначально родился человеком! Не мог же этот трижды проклятый Сердцем звон смешать его самость с самостью мелкого хищника, прижавшегося к его ноге теплым роговым боком.  — Спокойно, она уже рядом, она уже ответит… А тебя она не тронет, хе-хе-хе-хе-хе-е-е-е, ей же только я и нужен… Цыц дрожать, — рослая, застывшая в холоде и инертности фигура, горящая жаром во всех каналах, свернувшаяся у его ног, пришла наконец-то в движение. Собрались с силами, перешагнули с улицы в обветшалый тамбур, озаряя призрачными бликами сохранивший синий пигмент пластбетон. Вот тут понадобилось содержимое котомки, костям и жаровенкам с пахучими ветками, ароматными перьями и зеленоватым мелом. Зверёк все больше утаптывал пыль в дальнем угле — ему совершенно не нравились ни стук ножа о кератиновую прослойку свежего остова, убитого не далее половины седмицы назад кобыка, ни терпкая вонь горящего волоса. И уж тем более ему не нравился стук копыт и когтей эфейратов о брусчатку. Уже черед хлота возмущаться своему разуму — бедняга и не видел никогда скаковых двухвостых хронометров. Он не смог не удержаться от тоскливого крика, смеси стрекота и визга пилы по металлу, и от того, чтобы начать капать пыльные доски, — в вполне себе эффективной и оправданной попытке залезть в подпол, прокопав мертвой лапой истерзанные временем и пылью доски. Хруст поддавшейся древесины и треск сломанной дощечки с рунами слились в единое целое, чтобы лишь окончиться звенящей тишиной. Иллюзорно звенящей, славься, Погонщик. — Быть гладу и мору вашему дому, хе-хе, теперь не уйдешь, — некромаг выглянул в остатки окна, наблюдая, как по улице сквозняк от тепла его клубков заплечного огня и дыхания ветра в туннеле, уходящему туда, наружу, гонял мусор и прах от его же чар. Сейчас этот прах, эфейратской, кобычьей и двуустка пойми чьей еще кости, заволакивал все пространство, множась и делясь, подобно живым тканям. Некротома. Гордость Родерора, заставить мертвое жить так, как истинно неумершее, размножающееся и главное — растущее даже быстрее этого живого. Да, технология проста, примитивна даже, но ему много сейчас и не нужно было — закрыть проход. Благо, его мертвым органам кислород не нужен был — в отличие от беглянки. Теперь все решит время — через семь (в худшем случае, десять) гвэ и ее бездыханное тело навеки попадет в его хлотовы лапки. Асфиксия — беспощадная тварь, а главное — чистая. Но, вернувшись к реальности, где не только запечатанный плотной костью проход, но и прокопанный широкими когтями пол тамбура, шатающийся, готов провалится в любой момент.       Сам будучи практически соплеменником Фарику, Редерор отринул навязанное памятью прямохождение и помог расширить лаз. Пыли практически не было — несмотря ни на что, искусственная древесина, или то, что старалось походить на древесину, ломалось, кусками улетая вниз, где уже виднелись странные котлы и круговерть изъеденных распадом труб. Странно, он же вроде выбирал жилой дом, такие системы не достойны быть всего лишь котельной для места сна. Такой расход священных металлов, такая плотная постройка ради четырех десятков немощных живых? Он никогда не понял бы святых пробудившихся от первых волн, даже если бы задался такой целью. А сейчас он лишь летел куда-то вниз, в танце с деревянными обломками и хлопьями краски. И заботило его совершенно другое — как не встретить своим телом какой-нибудь острый кол или не потеряться в темноте хлота. Странное дело, подобранный две смены света уже заставил его беспокоиться, идти на мелкие преступления. Нет, нет, нет и еще раз нет, так дело не пойдет. Нужно его прикончить, как сотни бывших до него. Прямо тут, в подземелье, в подвале полном пыли и малахитовых разводов негаснущих. Ну и что, что тот пришел сам. Ну и что, что тот первым указал, где укрыться, пока воздух этих мест подходил к концу. Ну и что.       Пол приближался с угрожающей скоростью — нужно было решать уже, хвататься ли за стены, рисковать на прочности труб… или использовать хлота по назначению. Редерор уже приготовил иззубренный топорик — всегда сподручней, чем кинжал, чтобы в нём не находили его коллеги, — и, спешно замахнувшись, вбил его между очередным сплетением трубы какой-то муфтой. Или тягом. Или не пойми, как называлась эта истлевшая металлическая дрянь, едва удерживавшая во всего двух-трех лозах от земли — некромаг с юных лет не терпел машинерию и разбился в деталях довольно худо. А хлот уже с диким клекотом и квохчанием потревоженной трясины тут как тут, повис на рванной им же робе и подбадривал своего спасителя теплым прикосновением щупалец. Да что за сентиментальная лаиста его цапнула! Это же просто хлот, он сотне таким как он головы снес, вот этим же чеканом!       А внизу их уже ждали те, кто провел в недвижимости и спячке вот уже добрую тысячу лет. Ну или чесов, как говорили потомки их создателей.