Часть 1

Лифт утих. Замшелый запах убежища не прерывало ни единого звука. Но, не успела я испугаться, из-за угла неспешно вывернула старая леди: — Наш ангел, мы ждали тебя. Очень рады, что ты вернулась. Остальные ждут тебя в зале. Как и твоя мисс. Я киваю. Неторопливо шагая рядом со старухой, я спрашиваю, достаточно громко, чтобы она различила, несмотря на свой слабый слух: — Почему вы одна? — Мы пришли к выводу, что будем тратить меньше энергии, если останемся недвижимыми на большее количество времени. Еда все скудеет. Недавно одна из плантаций отключилась. Останешься на починку, милая? — Хорошо. — соглашаюсь я, распахнув наконец тяжелые двери. Четыре сотни голов поворачиваются в мою сторону. Слышатся вразнобой приветствия. Я, кивая, ищу глазами одну единственную фигуру. Старая леди придерживает меня за рукав: — Там. — и показывает дрожащим пальцем на кресло недалёко от входа. Девушка сидит, слабо улыбаясь изувеченными губами, повернув лицо ко мне. Я, подняв две ладони, призываю людей к тишине: — Я вернулась! Я рада видеть всех здесь в добром здравии! Я ещё выслушаю все, что вам понадобится мне сказать, дайте минуту! — и в воцарившемся уважительном гомоне подхожу к беловолосой. — Перси… — я нежно целую ее, она приобнимает меня за шею. — Эстер… — мягко, как котёнок, катает на языке мое имя. — Я соскучилась. — Я знаю, солнышко. Я тоже. — я поглаживаю ее по светлым волосам, подняв глаза на воззрившихся на меня. Те, завидев мой ответный взгляд, отворачиваются и начинают переговариваться меж собой. — У меня мази кончаются… — негромко сказала она, и я поставила негласную просьбу первой в списке. Взмахнув рукой, я привлекаю внимание старосты. Та, угомонив зал, начинает рассказывать про все постигшие убежище изменения. — Мы снизили норму пищи на пять граммов для человека из-за вышедшей из строя части теплиц. Я киваю, сев на подлокотник кресла своей любимой. — Дети голодают, их норма чуть меньше в соответствии с возрастом. Мы приняли новый устав, по которому люди в убежище поощряются за сидячее времяпровождение. Поэтому на следующий твой спуск мы надеемся увидеть что либо для развлечения малышей. Им сложно оставаться неподвижными. Продолжаю кивать. — Зарегистрировано двадцать три посетителя с личными просьбами. И прошу снизойти до аудиенции со мной. — Я могу рассчитывать на пару часов отдыха с дороги? — Конечно. — отзывается староста. ### — Глаза мучают? — спрашиваю я, ведя Персефону под руку в ее комнату. — Да. — не скрывает она. — Дашь взглянуть? — Эстер, я так нервничаю каждый раз! Я не знаю, как все это выглядит, и я уверена, что ужасно! — Милая, твоё здоровье важнее для меня всего на свете. Я не отказалась от тебя, и впредь не откажусь. Девушка опускает голову: — Хорошо. ### — Расслабься, ну. — улыбнулась я, положив ладони поверх чужих и чуть поглаживая костяшки. — Дай мне секунду. Я нервничаю. — сдавленно отвечает Персефона. — Ваш врач тебя не осматривает? — сухо спрашиваю я. — Не в том дело! — Перси, если я узнаю, что они хоть на каплю относятся к тебе хуже, чем к остальным… — Эстер, они на руках меня носят!!! Все эти года! — Тогда дай мне посмотреть, и не дергайся. — я жестко одной рукой прижимаю ее голову к спинке стула. Девушка с обидой и испугом молча открывает веки. — Извини, что резко. — отзываюсь я, осторожно оттягивая обтянутым резиной пальцем чужую кожу. Она бы сказала «ничего», но это будет ложью. Глазные яблоки как всегда мутные. Я пристально изучаю их, и даже принюхиваюсь. Персефона морщится. — Больно? — спрашиваю я. — Нет. — коротко и глубоко формирует она мысль. Нет, но! Я отпускаю чужие веки, поцеловав кончик бледного носа: — Ты красивая. И здоровая, насколько это возможно. Глазки немножко пересушены. Ты уменьшила количество мази из-за того, что ее количество на исходе? Девушка кивает. — Не надо. Возвращай прежнюю норму. Я вернусь в середине зимы, чтобы ее принести. — Ты можешь пострадать!!! — восклицает она. — С таким ценным грузом? Никогда! Я ради тебя не только сквозь снежную бурю пройду. Подумаешь, ветер волосы потреплет. — Эстер… — она наконец улыбается, прильнув ко мне. Я, изогнув голову, начинаю покрывать поцелуями ее шею. Руки ложатся на чужие колени. Девушка, поняв, к чему я клоню, отстраняется и просит: — Не сейчас. Я разочарованно жмурюсь. Хочется. — Хорошо. Я никогда не сделаю ей больно. ### — Мы дали разрешение этой паре на рождение ребёнка. Я оборачиваюсь к стоящим у стены людям, и приветливо киваю: — Поздравляю. Их ответные улыбки какие то натянутые. — Раздобудешь в качестве подарка на день рождения некоторые необходимые вещи? Старая кроватка совсем плоха… — Список. И я сделаю все, что в моих силах. — Благодарю. — женщина ладонью показывает паре на выход. Те, снова кивнув, покидают нас. — Где мне встретиться с просящими? — Главный зал. Большинство из них его и не покидало. Указ о недвижении. — Я починю теплицу. — скрипнув зубами, обещаю я. ### Спустя два часа, когда я закидываю ноги на стол, открыв заинтересовавшую книгу, в проеме появляется Персефона. — Солнце! — кличу я, указывая своё местоположение. Она садится в кресло напротив меня, и я касаюсь ее ноги своей. Я читаю вслух, изредка только прерываясь на комментарий. Девушка внимательно слушает, и смеётся с того как я кляну писателя. В комнату заходит девочка. Я поднимаю глаза. Ей лет десять. Я научилась различать возраст подземных людей. Они всегда выглядят сильно младше. Жидкие волосики заплетены в две косички, а тонкие руки, с просвечивающими сквозь кожу, похожую на папирус, костями, сцеплены за спиной. Она мнётся, с любопытством глядя на меня. — Иди сюда. — подманиваю я её. Девочка охотно шлепает по лакированному полу, громко дыша. — Я хотела сказать, что ты очень красивая. — тихонько говорит она. — Я всю жизнь мечтала о таких пышных волосах. Это всё солнце, да? — Верно. — киваю я. — Я очень-очень хочу его увидеть. Но говорят, нельзя. Но ты же поднимаешься? Я усмехаюсь. — Леди, а я могу побывать снаружи? Хоть несколько минут? Я не успеваю ответить. Перси вдруг бесшумно вскидывает руки, привлекая мое внимание, и быстро-быстро кивает за чужой спиной. Я изумленно даю положительный ответ: — Конечно. Ты очень бодро выглядишь для своего возраста. Почему бы и нет. Посмотришь на изумительное небо, пески и луга… Ребёнок начинает сиять, как заочно возлюбленное им солнце. И словно белая бумага кожи наливается светом. Персефона неожиданно подаёт голос: — Эстер, дай ей поесть. Пожалуйста. Из того, что ты принесла мне. Я ошарашенно смотрю на неё, и выуживаю из кармана полоску засушенного фрукта, протянув девочке. Та без раздумий берет ее своими холодными пальцами с неаккуратно подстриженными ноготками и ест, издав лишь один звук сразу после первого куска, попавшего в горло: — Ах!!! — Не рассказывай о еде, пожалуйста. У меня на всех не хватит. А говорить, не предлагая, жестоко. — прошу я. Ребёнок кивает, счастливый до луны и обратно, и выскакивает из комнаты. Я лишь успеваю обернуться к Персефоне. — У неё предпоследняя стадия подземной пневмонии. Ее усыпят через четыре дня. — едва слышно шепчет девушка. Я замираю, оглушенная. — Я по дыханию поняла, что она идёт. Ей ещё не больно. Боль, вероятнее всего, появится через трое суток. Тогда ей дадут провести время с родными, не объясняя, почему она должна прощаться. А вместе со снотворным дадут ампулу яда. Чтобы ребёнок не страдал. — Это не инфекция? — лишь спрашиваю я. — Нет. Остальным жителям ничего не грозит. Один ребёнок из двадцати погибает от этой болезни. Воздух проклят. — Так вот почему тем людям в зале разрешили завести ребёнка… — тихонько шепчу я. — Теперь я понимаю, почему они не выглядят счастливыми. Их долгожданный первенец займет кроватку умершей девочки. — Джесси славный ребенок. Очень ласковый и добрый. Она не заслуживает стать перегноем для наших теплиц. — из безучастных глазниц текут хрустальные слёзы. Я пересаживаюсь на чужое кресло, обняв возлюбленную. ### Беловолосая девушка молча прижимается к моей груди. Я глажу ее голую спину, поедаемая различными мыслями, рвущими мою голову. Приятная нега уступает место всему, что я от себя гнала. — Перси? — спрашиваю я. — Да? — отзывается она. Мне становится стыдно, что я отвлекаю её от дарящих наслаждение ощущений, заменяя их страшными мыслями. — На сколько дней у вас кислородных баллонов? — На два. Что случилось? — она нервничает. — Я хочу попробовать довести Джесси до Института. Если у меня получится успешно пересечь перевал, то время пути сократится до сорока часов. Они продлят ей жизнь на несколько лет, а может и вылечат. — Но она вероятнее всего погибнет в дороге. — тихо отзывается Персефона. — Так и есть. Но у нас с ней будет шанс. — А ее родители? — С их согласия я выведу ее завтра. Они попрощаются. Я придумаю красивую легенду для неё. Она будет рада путешествию. — Ты дашь им надежду? Эстер, ее придется разрушить, когда ты вернёшься… — Она увидит солнце. Она будет дышать снаружи бункера. Я исполню ее просьбу. Это уже небесполезно. Последнее приключение для больного ребёнка. Девушка поджимает губы, и прижимается лбом к моему: — Я так тебя люблю… Мой ангел… Я едва улыбаюсь, целуя обнаженное плечо. ### — Два часа на сборы. Ни секундой больше. — сухо режу я. Плюнув на запрет, староста поспешно покидает комнату. Стоявшая безмолвно женщина падает передо мной на колени, сгребая мои ладони: — БЛАГОДАРЮ ВАС! БЛАГОДАРЮ!!! БЛАГОДАРЮ!!! Муж кидается оттаскивать ее от меня, я осторожно отираю руки о штаны. — Вы даёте ей шанс! Вы благословлены! Вы — божий поводырь! Вы сможете отвести её к учёным! — не унимается мать, с безумной улыбкой смотря на меня. ### — Больно будет? — спрашивает девочка. — Ой, глупость. Не думай об этом. На поверхности есть насекомые. Они, бывает, кусают куда больнее. Думай лучше о солнце. Какое оно? — я ввожу иглу в чужую вену и неторопливо нажимаю на поршень. — Красное. А может, и желто… АЙ! — препарат начинает проявлять своё действие. Я безжалостно ввожу всю порцию до конца, зажав крохотный бугорок на впалом локте проспиртованной ватой. — Сейчас пройдёт. Все уже позади. Только рассосаться осталось. Так какое, ты думаешь, солнце? Говори, говори. — отвлекаю я ребёнка. — Яркое… и большое… посреди синего неба… — выплевывает он слова по одному, терпя боль, и не решаясь зареветь при мне. — Хорошо, пока угадываешь. Я знаю, что больно, скоро закончится. А небо какое? — продолжаю говорить я, откладывая шприц, который едва ли не толще детской ручки. ### — Я готова! — девочка встаёт рядом со мной, по-щенячьи глядя на мое лицо снизу вверх. — Попрощайся с родителями, Джесси, пожалуйста. — говорю я. — О, так мы надолго? — Посмотрим. Вдруг ты захочешь остаться подольше, а может и насовсем. Мы же идём подлечить тебя, а там и подумаем. — Мама, папа! — искренне зовёт девочка, обнимая сразу обоих родителей. Я, улучив секунду, ловлю в ладони лицо Персефоны, стоящей недалеко, и жгуче целую. Она с улыбкой обвивает пальцами мои запястья. — Я принесу мазь, как только смогу. И починю теплицу. Прости, что так быстро убегаю. — Я рада, что ты хочешь помочь. — с нежностью говорит девушка. — Я верну костюм и баллоны. В случае успеха или неудачи. Беловолосая кивает. Я прошу стоящего рядом с ней мужчину: — Отведите ее в главную комнату, когда девочка наденет костюм. Чтобы радиация не коснулась. И будьте аккуратны! — Конечно. — отзывается он. Девочка отлипает от родителей, с изумлением смотрит на молча рыдающую мать, чьи трясущиеся губы изгибаются в искаженной улыбке: — Эстер, мама плачет. — Она очень рада за тебя. Очень. Может, немножко завидует. Надевай костюм, золотко. Нам нужно поторопиться. ### Лифт рычит как тигр. Так сказала Джесси. Я без понятия откуда она знает как тигр рычит. Я крепко сжимаю детскую ладонь в своей. Девочка доверчиво жмётся ко мне. Переживает. Я поправляю великоразмерный шлем. На ней взрослый комплект. У меня в рюкзаке заблокированный баллон с кислородом на двадцать четыре часа. У неё за спиной работает второй такой же. — Не трусь. Доберёмся до перевала, а там побегаем как следует. Все будет хорошо. Ты же мне веришь? — Ага. — отзывается ребёнок. ### Хижина на перевале. Мой товарищ ушёл на охоту, и она пуста. Девочка спит на кровати, с десятой попытки удобно устроившись в огромном костюме. Я оставила свой байк в гараже, заперев его найденным в запылённом секретере ключом. И написала записку для хозяина хижины. Джесси изумило солнце. Ее глаза слезились от восторга и безумного количества света. Я закрыла ее собой, дав несколько минут на привыкание. Она только одним глазком взглянула на сияющий диск. Дольше было больно. — Оно меньше, чем я думала! И ярче любой лампы! А небо выше в тысячи раз! Я улыбалась, потихоньку ведя ребёнка к байку. Он восторженно пискнул, увидев чёрный хром. А сейчас, много часов спустя, он в несвежей постели, куда я пустила лишь из-за отсутствия других вариантов да непроницаемого костюма. А я обессилено скалюсь. Почему ты кашляешь, Джесси? Почему ты кашляешь? ### Пять часов сна ребенку. Мне — не больше трёх. Мне не привыкать. Она потерпит. Надо торопиться. В записке, оставленной на столе, появляется извинение за взятый из тайника морфий. ### Спуск занимает дольше, чем мне бы хотелось. Два часа вместо половины. Не зря я подняла ее так рано. Ей тяжело дышится. Но она не жалуется, послушно топая следом за мной. Институт за лугом и холмом. Отсюда ещё не видно. Десять часов пути. Малышка запыхается. Непривычная к ходьбе, больная и голодная. Я не могу ее покормить. Не могу снять её шлем. Я меняю кислородный баллон, когда стрелка указывает на отметку 0.1, попросив задержать дыхание. Девочка смешно надувает щеки, но мой смех — враньё, чтобы ее поддержать. Если бы я смогла раздобыть транспорт… Байк не спустить. А объезд горных хребтов займёт не меньше трёх дней. Поэтому я тащу за собой больного ребёнка. Отвечая на его по-детски любопытные вопросы, перебиваемые кашлем. При каждом всхлипе легких мое сердце пружинит. — Зайка, ты хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю я, когда она опирается на мою ногу, прижавшись лицом к животу. Гаптофобия отступает на второй план. Она невнятно мотает головой, приходит в себя и ободряет меня улыбкой ракового больного, которому ещё не сказали, что жить ему всего ничего, а тело его это уже чувствует. Я безжалостно ускоряю темп. Два часа я тащу за собой детёныша как щенка на привязи. Два часа он хрипит и почти плачет. А потом сгибается, оставшись позади. Я разворачиваюсь и подбегаю: — Джесси?! Джесси!!! — хватая чужие руки. — Больно… — пискнула девочка. Я вытаскиваю из рюкзака шприц с морфием и протыкаю специальную мембрану для инъекций. — Потерпи. Пожалуйста. — негромко умоляю я, вводя наркотик. Заплаканные глаза закатываются назад, и я подхватываю Джесси. Семь часов. Я не пробегу столько с ребёнком на руках. Но я попытаюсь. ### Час спустя мои ноги не в силах двинуться. Но я сократила расстояние. Лишившись всех своих сил. Мне бы отдохнуть… Я падаю в тень крохотного деревца, положив девочку на свои колени. Не знаю, спит ли она, или находится под действием инъекции. Надеюсь только, что ей легче, чем мне. ### Я открываю глаза. Солнце говорит, что прошло чуть больше часа. Я искренне рада тому, что несмотря на усталость смогла проснуться. — Джесси, милый мой котёнок…- зову я. Ребёнок устало жмурит глазки: — Мама… — Нет, солнышко, это Эстер. Все хорошо, малыш? Идём? — Я не хочу… — Я знаю, но нам нужно. Ради тебя. Детские глаза жмурятся в ещё не прошедшей эйфории. ### Час спустя, когда солнце начинает клониться к закату, а холм кажется таким близким, девочку начинает трясти, и судороги все усиляются. Я присаживаюсь рядом с ней в открытом поле, среди колосящейся пшеницы. Ленивый ветер треплет мои волосы. Джесси начинает плакать. Ей страшно, а я не знаю, как утешить. До института четыре часа. Ее болезнь ускорилась. Она убивает ее. На два дня раньше назначенного срока. Трясётся все маленькое тело. Она смотрит на меня, совершенно молча, и только плачет. Она ждёт, что я скажу ей. — Джесси, смотри какие налитые колосья. — тихонько говорю я. Ее глаза переключаются на золото стеблей. Я незаметно успеваю вытащить вложенный в ладони Персефоной шприц. Почти невесомый, с тончайшей иголкой. Прозрачной жидкостью. Он легко ныряет в уже однажды проткнутую мембрану на локте. Девочка даже не замечает его, сжимаясь от боли, жрущей изнутри. — Они пахнут очень сладко. Хочешь почувствовать? — спрашиваю я. Плачущий ребёнок кивает. Откинув отравленную иголку в сторону, я двумя ладонями сжимаю клапан на шее. Разблокировав его. Шлем с шипением покидает насиженное место. Джесси глотает мертвыми легкими воздух. И улыбается, маленькая глупышка. — Правда вкусный… Спасибо, Эстер. — негромко говорит она, взяв своей одетой в резину рукой мою. Ее глазки закрываются, я смотрю в их затухающую искру и шепчу: — Добрых снов, Джесси. Добрых снов. Она перестаёт дрожать. Легкие выпускают последний схваченный глоток воздуха. Судорогой сводит мое собственное тело. Я запрокидываю голову, закусываю губу и смотрю прямо на солнце. На это уродливое, предавшее нас солнце. Радиоактивное, грязное, убийственное солнце. Из-за уничтоженного озонового слоя оно стало ядом для всех, кто был слишком слаб. Оно загнало людей в бункера, где они сидят напуганными стаями. Оно погубило и маленькую Джесси. Я одеваю шлем на место. Щелкаю переключателем на кислородном баллоне. И трясущимися губами касаюсь запотевшего с обратной стороны стекла. ### Рыхлая земля тёплого пшеничного поля с нежностью распахнуло своё нутро, приняв детское тельце. Костюм со мной, как я и обещала Перси. А путь до Университета все так же предстоит пройти. Ради последней, из-за кого я ещё живу. ### Лифт рычит как тигр. Я спускаюсь в недра земли. Держа в руках костюм. У входа столпились забывшие про указ люди. Они ждут известий о маленькой больной девочке. Впереди всех пара с голодными взглядами. В убежище я захожу с ослепительной улыбкой: — Родители, вы можете гордиться мной и вашей крохой. Мы дошли. Крики глушат меня. ### Они завалили меня вопросами. -… Знакомый лаборант сказал, что ее приняли как родную. На самом деле, она не первая из тех, кто попадает туда с такой болезнью. Там около десяти детей, насколько мне помнится. Кроме детской палаты есть несколько взрослых. Единственное, меня никогда не допустят до их корпуса. Получившим мутацию людям даже близко нельзя туда подходить. Опасно для тех, кто не переносит радиацию. Я буду спрашивать у друзей о ее жизни по мере возможности. — Она не вернётся, да? — негромко, с затаившийся надеждой, спрашивает мать. — Мне жаль. Во время путешествия у неё развилась острая непереносимость солнечного света. Вы можете лишь наслаждаться слухами, которые я буду приносить. И, не сомневайтесь, если лет так через десять у вас появятся внуки, я обязательно скажу. — я ужасающе бодро смеюсь. Родители молча обнимаются. Женщина смотрит на меня, как на снизошедшую богиню. Такой она меня и видит. Я ведь отвела ее возлюбленную дочь прямиком в рай. ### Персефона сидит на краешке кровати, покачиваясь. Молчание такое двусмысленное, тягучее и страшное, что прерывает его мой плач. Я встаю на колени перед девушкой, взяв ладони в свои и прислонив их к щекам, вымаливая прощения за ложь, оплакивая потерю горькими слезами: — Перси, я не справилась… Она умерла на моих руках… Ее болезнь ускорила ход на поверхности… Я вколола ей снотворное… Перси, мне так больно… — я утыкаюсь лицом в чужую юбку, выпуская из груди рваные рыдания. Бледные руки ходят по моим волосам. Лишь почти сорок минут спустя раздаётся голос: — Ты искусно врёшь. Но не настолько, чтобы я не поняла лжи с первого твоего слова. — Главное, что поверила её мать. Самое главное. Она будет жить с надеждой. — А ты будешь продолжать врать. — Я завязала клубок. Отныне придётся мотать. — Ты моя светлая душа, Эстер… — тихонько говорит Персефона.