Часть 1

- У вас много врагов, Рокэ? - Целых два кладбища        Дождь лил и лил, будто Создателю стало противно смотреть на грехи людские, и он решил смыть род человеческий. Эсператисты узрели бы в этом второй Потоп, но Ворону было плевать – и на потоп, и на эсператистов и на дождь за окном. Он вернулся с Совета Меча и, велев Хуану будить лишь в крайнем случае, лег спать, предварительно выпив бутылку «Крови» Даже не выпив – допив то, что осталось со вчерашнего вечера. Хорошему вину негоже пропадать. Проспал он, по собственному ощущению, час, не больше. Открыл глаза – за окнами совсем стемнело. Потянулся и позвал Хуана. Но тот, отчего-то не откликнулся. Алва позвал еще раз. И еще - бесполезно. - Квальдето цера! Мигель! Антонио! Кто-нибудь есть тут? Ответом была тишина. Рокэ нехотя вылез из-под пледа. Удивительно – его спальня стала совсем другой. Точнее, она могла бы выглядеть так, если б ему вздумалось уехать из Олларии и забросить свой особняк на десяток-другой лет. И не оставить в нем слуг и охрану. Вообще никого. Причем, закрыв наглухо двери и заколотив окна. На полу клочьями лежала пыль. Портьеры стали ветхими и тусклыми, а сама кровать, на которой он спал, будто стала ниже. Рокэ подошел к двери – она открылась с мерзким скрежетом. В особняке не осталось ни души. Коридоры, обычно полные слуг, сейчас были мертвенно пусты. Ворон заглядывал в другие комнаты, в столовую. Везде та же удручающая картина запустения. А в кабинете стало совсем жутко. Кабаньи головы на стене скалили клыки и словно следили за его движениями стеклянными глазами. А шкура черного льва перед камином покрылась пятнами плесени. «Будто выходец побывал». Рокэ невольно передернуло от такой мысли. Не то, чтобы он боялся выходцев, однако ему стало не по себе. - Ты угадал, - послышался очень знакомый голос. За спиной стоял… Оскар Феншо. Генеральский парадный мундир со срезанными эполетами был залит кровью. На груди виднелись следы пуль. - Пусть Четыре Волны… - начал было Рокэ, но мертвец лишь рассмеялся. - Пустяки это, господин Первый маршал. Заговор Четверых не помогал никому. Вы лучше скажите, зачем вы расстреляли меня, сделав, по сути, подсадной уткой? Вы ведь прекрасно знали, что я нарушаю приказ лишь по вашему желанию. Да, вы взяли меня на «слабо», как мальчишку-унара, и не жалеете об этом. Вы боялись… боялись, что когда-нибудь придется уступить дорогу молодым. - А за что вы убили меня? – послышался тонкий голос. У стены стоял мальчишка в унарской куртке. На губах блуждала улыбка, а перерезанное горло тоже «улыбалось». - Вы могли прекратить эту дуэль. Вы могли запретить нам драться, и мы бы послушали. Но вы убили меня – лишив моей мечты служить вам. - По-сути, дуэль с вами спасла меня от Занхи, - негромко сказал прихрамывающий Эгмонт Окделл, - но вот то, что вы никак не поспособствовали сохранению Надора и позволили солдатам сжечь мои книги, не характеризует вас, как человека благородного, к тому же эория и просто дворянина. Алва хотел ответить всем троим, по-обыкновению, язвительно, но понял, что не может произнести ни слова. Из горла вырывался лишь сдавленный хрип. - Я так же хрипел, когда вы приказали повесить меня на воротах, - подал голос Грегори Карлион, - как простого бродягу. Неужели я не был достоин даже пули. Гул голосов стал громче. Он напоминал рев воды в реке, которая шла бурным потоком, сметая на своем пути деревни, где были женщины и дети. Но разве этот так важно, когда на кону – блистательная победа Талига? - Ты помнишь? Ты помнишь? – спрашивали его, то тут, то там? Кабинет, вроде бы небольшой, наполнился убитыми – теми, кто ушел в иной мир по вине или по прихоти Первой шпаги Золотых Земель. Нынче ночью, верь не верь, Тот, кто умер, стукнет дверь. Я хотел бы выйти, но не смею, Я боюсь его там, За закрытой дверью. Эту песенку, которой пугал его в детстве Карлос, распевала некрасивая щербатая девчонка, кривляясь и подмигивая. - Тебе придется вечно скитаться по тропам мертвых – сказал юноша в мундире дриксенских пехотных войск. Тот самый, что был первым противником, убитым то ли на дуэли, то ли на войне. - Нет, - еле прохрипел Рокэ. И… открыл глаза. Все было по-прежнему, лишь у изголовья стоял встревоженный Хуан. - Соберано, вы проспали сутки, и вас не могли добудиться. Лекарь говорит, что это мог быть сонный камень, и что на ваше счастье, вы не проснулись. Так что я запретил беспокоить вас, а сам сижу вот тут… Суавес отчего-то смутился. - Спасибо, старик. Надо же – сонный камень. Но ведь я никогда не ем и не пью во дворце. А его подбавляют в вино… Он попытался встать. Это оказалось не так уж просто – руки и ноги затекли. А затылок ломило, словно накануне он участвовал в грандиозной попойке. Вдобавок ко всему прочему немилосердно мутило. Пришел лекарь – сухопарый старик-кэналлиец. Зачем-то оттягивал нижнее веко, считал пульс на запястье, потом попросил открыть рот. Покачал головой и принялся колдовать над склянками. Тинктура отчего-то пахла плесенью. Но может быть, это просто казалось. Рокэ снова заснул. И прежде, чем провалился в бездонную яму, сквозь ядовитый шепот в котором слышалось: "Мы придем за тобой снова", он услышал родной голос: - Хорошо, сын, что я приучал тебя к ядам. И помни – не всякий яд можно добавить в питье или еду. - Спасибо, отец, - во сне сказал Рокэ. Над Олларией висела густая ночь без луны и звезд. Лишь холодный осенний ветер трепал промокшие деревья. А в Данар сбросили, сунув в мешок с камнями, тело бедной служаночки, что умерла после того, как поднесла маршалу платок по приказу Её Величества. Помнится, от него удушающее пахло розами. На свое счастье, Алва терпеть не мог запах роз и лилий. Почему-то они напоминали ему о смерти, которой он, несмотря ни на что, боялся, как все люди.