1

Живая. Она живая. Это его главная проблема и её большое упущение. (13.10.1944). Ей плохо. Плохо каждый раз, когда она заходит в Большой зал, сворачивая на этот раз за стол, который был полон учеников с желто-чёрными галстуками на шее. Плохо от чужого имени, на которое она вынуждена поворачивать голову, приветливо улыбаясь, и плохо от чужой темной макушки, за которой она следит чуть ли не каждую секунду, ожидая чего-то плохого. Ведь он же не может просто так тут учиться, правильно? Он обязательно что-то сделает, обязательно. Он же Темный лорд. Но Темный лорд на неё даже не смотрит. Ничего примечательного, одна из десятка студентов-беженцев, которые спасают свои задницы от Грин-де-вальда в стенах Хогвартса. Неприметная и тихая студентка Хаффлпаффа, от которой редко добьешься хоть одного слова на занятиях. Она даже не пытается завести себе хоть подобие друзей. У неё уже есть много замечательных друзей. И пусть их тела гниют в сырой земле, они живут у неё в сердце, они живут у неё в голове. Они есть. Гермиона не спит уже вторые сутки подряд, изматывая себя нарочно, чтобы не видеть больше в кошмарах разрушенный Хогвартс, по целым коридорам которого она ходит каждый день, не видеть все те кошмары войны, которые долбили ей голову. Сжирали её заживо чувством вины, за то, что она осталась жить. Что она жива и может дышать. За то, что позволила Джинни застрелиться на тех болотах, где они жили, убегая от преследования после их громкого поражения. Просто смотрела, как она приставляет пистолет к виску, не в состоянии даже пошевелиться. Они, пьяными, играли в русскую рулетку. Она топит своё вселенское горе в алкоголе, напиваясь даже чаще, чем Хагрид, и всю ночь просиживая на Астрономической башне, ожидая неизвестно чего, раскачиваясь вперед-назад, вперед-назад. Ей совсем не хочется возвращаться в теплую и уютную гостиную Хаффлпаффа, где всегда царила атмосфера доброты и ублюдского счастья. У неё не получается влиться туда на все сто, и это продолжало её раздражать. Как они могут веселиться, когда сердце в её груди так надрывно ноет? Дичайший холод на верхушке башни помогает ей отвлечься, ласково напоминая, что она тут чужая. Чужая на празднике детства и любви. В одну такую ночь она снова вывалилась в коридор, громко хлопнув дверью Астрономической башни, и спотыкаясь на каждом шагу спустилась вниз, едва не свернув себе шею на винтовой лестнице. Опухшие от долгих рыданий глаза чесались, каждый раз желая закрыться на очередном повороте. Она шла в абсолютной темноте, не используя даже малейшего света, чтобы не потревожить назойливые портреты на стенах. Уныло плелась вперед, подтягивая на свое плечо тяжелую школьную сумку, и подпирая все каменные стены, что встречались у неё на пути. Так она хотя бы была в состоянии пройти лишний метр. Она врезается в кого-то, и секунд десять лежит лицом вниз, пока кто-то совсем не нежно дернул её за предплечье, разворачивая к себе лицом и поднимая. — Да она же в дрова пьяна. Гермиона смеется. Кажется, она все-таки потеряла свою сумку тогда, когда чудом выкрутилась из чужих рук, и сбежала. Она так и не узнала, кто это был, и это приносило ей все больше тревоги. Гермиона пообещала себе больше не пить так сильно. Она чувствует себя полностью хреново, полуживым трупом, сидя на уроке у молодого Дамблдора и отчаянно сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в волосы, хорошенько приложив бывшего учителя головой об парту, еще, и еще, и еще, до тех пор, пока он будет еще в состоянии дышать. Выбить из его башки все планы касательно Гарри, чтобы его чертовы руки даже не смели коснуться её друга. Вроде бы он задал ей вопрос. — А что для Вас значит любовь, мисс Ли? — она молчит уже около трех минут, обратив на себя внимание всего класса, не в состоянии унять резко появившуюся дрожь, что колотила её тело так, будто ей холодно. Для неё любовь закончила свое существование. Она осталась лишь на страницах книг и личных дневников, которые любила заполнять Полумна. Её любовь осталась на старых фотографиях, где они втроем, с Гарри и Роном, бросались в друг друга пожелтевшими листьями. Её любовь осталась стопками книг лежать на полке в её сгоревшем доме. И если бы она сейчас посмотрела хоть на один из этих предметов, та самая любовь причинила бы ей тонну боли. — Я не знаю…профессор, — почти шепотом произносит, пока перед глазами все образы, которым она дарила любовь, которым она отдавала кусочки своего сердца, умирали один за другим. — Вероятно, я не смогу ответить Вам на этот вопрос. Он интересуется, не нужна ли ей помощь врача. В её случае только психотерапевт. Она отказывается, когда слышит, кого хотели отправить сопровождать её в Больничное крыло. «Долохов». Кажется, она посмотрела на юношу гораздо экспрессивнее, чем должна была. Один черт, его все равно отправили за ней следом. Он пытается спросить что-то, но Гермиона кричит, срывая глотку, чтобы тот оставил её в покое, и бежит, бежит так быстро, насколько способно её тело. Лишь бы подальше от него, от всех их. И кричит уже в своей комнате, наложив с десяток заглушек на дверь, выбивая перья из подушек и разрушая порядок на столе. Забивается под него полностью, охватив руками сбитую прическу, и тихо скулит в холодный каменный пол, царапая ногтями свое же лицо. А на следующее утро снова приходит на завтрак, невозмутимо наслаждаясь кофе, вкус которого она даже не помнит, и ловит на себе чей-то тяжелый взгляд. Она знала, кто это, но почему-то это её не тревожило так сильно, как должно было. Русский пьяница без капли рассудка. Верный припевала Риддла - она часто видела их вместе. Но даже после всего этого она не волнуется. Кажется, ей уже наплевать. Её лицо не дергается совсем, когда его высокая фигура становится рядом на Травологии, украдкой вновь пытаясь заговорить. Она даже слушает. Оказалось, он просто нашел её сумку. Всего-то. Спокойно, Гермиона. Их встречи становятся почти постоянными, что довольно удивительно для такого огромного замка, как Хогвартс. К Гермионе возвращается её былая тревога, и она усиленно избегает его, от перемены до перемены просиживая в туалете для девочек. Это возвращало во времена её первого курса, когда у неё совсем не было друзей, а собственный парень отпускал негативные комментарии в её сторону. Мало кто тогда говорил о ней что-то приятное. На самом деле она многого наслушалась в свой адрес за все двадцать два. Но как бы тяжело ей ни было сейчас, пожалуй, даже тяжелее, чем когда либо, она старалась мыслить хладнокровно. И всегда искать выгоду в любой ситуации. Чертов Тони мог бы ей помочь. Она берет себя в руки, каждый короткий разговор с ним доказывая себе, что он не пришел убить её, доказывая, что он не утащит сейчас её прямиком в Тайную комнату для страшных пыток. Доказывая, и все равно прокручивая палочку в руках. Она улыбается вынужденно, сдерживая желаемые порывы сбежать от юноши. И хоть он не делал ровным счетом ничего такого, за что можно было бы его подозревать, перед её глазами все равно стояла та, взрослая версия Долохова, с перекошенным лицом и быстрой палочкой в руках. И пусть сейчас ей уже двадцать два, в мозгу отчётливо остался этот эпизод её короткой жизни. Ведь ей было всего пятнадцать, она была лишь ребенком. Ребёнком пережила смерти, муки, пытки и разочарования в старшем поколении. Они не смогли защитить их, поэтому Гермионе пришлось садиться за книги все чаще, отрабатывая проклятия на предметах, чтобы потом сразиться с реальными людьми. Возможно, она бы не сидела так часто за книгами, если бы они жили спокойной жизнью, не попадая из года в год в неприятности. Тони, теперь она его так называла, любил ромашки. Он приносил ей их чуть ли не каждый день. Не помпезными букетами, а по цветку. Учил её всевозможным русским словечкам и часто цитировал стихи. Ей иногда даже становилось его жаль. Он мог бы быть хорошим парнем, и, возможно, отличным мужем, но ей некогда было это проверять. У неё просто не было сердца, чтобы открыть его снова. Он так и не спросил, что же произошло с ней тогда, когда ему поручили сопроводить её к Больничному крылу, хотя ему было интересно, она видела. Но Гермиона умело переводила тему каждый раз, когда он пытался аккуратно заговорить об этом. Он никогда не сможет утолить свой живой интерес, ведь все очевидцы тех событий были давно мертвы. Гермиона «открывалась» ему с каждым разом все больше и больше, на самом деле лишь умело играя свою роль. Ей нужен был лишь доступ в их «кружок по интересам» и полное его доверие. Планировать убийства тяжело, но воплощать их в жизнь еще тяжелее. Ей требовалось длительное лечение и терапия, она знала это. Знала и все равно оставалась в месте, где её состояние ухудшалось с каждым прожитым днем. Она уже не помнила, когда просыпалась ночью просто попить воды, а не с криками ужаса. У неё были постоянные головные боли, присутствие которых становилось все невыносимее. Медсестра уже отказывалась давать ей лекарства, думая, что её частые походы в Больничное крыло лишь попытки прогулять занятия. Девушка злилась от гневных взглядов работницы. Неужели она заслужила подобное отношение? Отдав тело и душу освобождению своего мира, по крупицам восстанавливая песочные замки детских надежд, она потеряла саму себя. А теперь мучается от кошмаров, которые скоро выйдут за пределы её сновидений, чувствуя, как сердце в который раз обливается кровью от невозможности рассказать кому-то. Вылить душу, освободить себя от гвоздей в груди, что так сильно мешали дышать. Но она не может, ведь тут никто не знает о смерти мальчика-который-выжил. А причина её страданий ходит, дышит, живет. Как же сильно он раздражал её тем, что был жив. Он не заслужил этого. В то время как она сгорала каждый день, умирая вечерами и воскресая по утрам, он жил. Дамблдор был не прав, любовь не самое прекрасное чувство в мире. Это жизнь. Это возможность иметь счастливую жизнь. А Том Риддл не был достоин ни того, ни другого. Она приходит в гостиную Слизерина впервые, спустя пару месяцев их недо-отношений с Долоховым. Он без колебаний доверил ей пароль, словно это была самая банальная вещь, которую можно было рассказать другому человеку. Но, возможно, это было и нормально. В свое время у неё было довольно мало друзей с других факультетов, тем более они никогда не ходили в гостиные друг друга. Тони знакомил её со своей шайкой, с Риддлом в том числе. Тот окинул её вежливым взглядом, получив такой же от Гермионы, и больше не обращал на неё внимания. Она действительно создала вокруг себя очень неприметный образ, прикидываясь посредственной и серой женщиной. — Ты француженка, верно? — Малфой живо подключился к разговору. — Нет, я англичанка, мы просто жили там недолгое время, — негромко ответила Гермиона, нервно дернув себя за волосы. — Думали, что будет безопаснее. — Эти слова дались ей еще хуже, и прозвучали еще тише, отчего ему даже пришлось слегка наклониться вперед. — Давайте опустим этот вопрос, — Долохов вмешался, обнимая её за плечи. И сквозь её легкую улыбку она чувствовала на себе чей-то взгляд. Кому бы он ни принадлежал, это напрягало. А учитывая то, кому он принадлежал, это напрягало вдвойне. Гермиона не понимала, что с ней происходит, находясь на грани нервного срыва и крича на всё, что попадалось под руку. Однокурсники стали сторониться её, и она проводила почти все время в компании слизеринцев, иногда развлекая себя тем, что помогала им с домашней работой. Ей было нужно повысить себя в глазах их предводителя с «девушки его дружка» до человека, который что-то стоит. И это у неё почти получилось. Но Антонин перестал помогать ей в этом, лишь усугубляя ситуацию. Выводя её из себя каждый гребанный раз. Он обвинял её в излишней скрытности, в нежелании открыться ему, в случайно соскользнувшем с губ имени Рона, когда она немного задремала на диване. Едва ли бы она могла сообщить, что во сне она вновь опускалась в свой самый яркий кошмар, когда кинжал Пожирателя проткнул его горло. Кровь забрызгала ей лицо, попадая в приоткрытый рот и смешиваясь с грязью на её лице. Она могла лишь выдавливать виноватые улыбки, пытаясь успокоить свой единственный шанс добраться к своей цели. Как же он невероятно раздражал её. Однажды она просто не выдержала. Накричала на него. Она кричала, чувствуя, как крупные слезы стекают по щекам, уже не в состоянии остановить то, что копилось в ней так долго. Он ведь так хотел узнать, каково это: на задании узнать, что твоих родителей все-таки нашли и уничтожили. Методично смотреть, как твои знакомые и близкие люди покидали этот мир один за одним. Маленькими детьми корчась в неестественных муках. Видеть, как на твоих глазах застрелилась лучшая подруга. Выкопать ей могилу на уютной поляне в лесу, неаккуратно сбросив туда тело. Ведь пользоваться магией запрещено. Тебя найдут, найдут и убьют. — И после этого чертового ада, как думаешь, насколько невинной и адекватной я вышла, Тони, — она охватила холодными ладонями его вмиг побледневшее лицо, широко открывая глаза, и шепча сухими губами в абсолютной тишине, — я просто не хочу жить, Долохов. Я мучаюсь от чертовых кошмаров каждый херов день, мечтая наконец сдохнуть. Гермиона оттягивает нижнее веко, стоя у зеркала в своей комнате. Она выглядит уставшей и измученной. Совсем не живой. Она знает, она чувствует, что конец уже близко, и рушиться внутри все быстрее. Она понимает, что тянуть дальше нельзя, ведь упустить свой первый и единственный шанс всё исправить нельзя. Она не зря поставила на кон свое возможное спасение. Раздавила каблуком маховик с намерением не поддаваться соблазну. Она не просто так улыбалась все эти месяцы глупому Долохову, когда внутри было лишь желание расчленить его собственными руками. Вырвать ему чертов язык, чтобы русская поэзия больше не достигала её ушей, и выдавить ногтями глаза. Чтобы почувствовать плоть под ногтевой пластиной. Чтобы он больше никогда не смог её увидеть. Она не зря терпела все это время, не зря держала в себе свою дикарку. Или сейчас, или никогда. Домовики собирались приготовить на ужин новый вкус так любимого в Хогвартсе фруктового супа. Она собиралась приготовить к супу небольшой десерт. И её новый факультет ей в этом поможет. Она ведь так долго клянчила его у Шляпы. А желто-черный галстук буквально дает безлимитный билет в чужое доверие. Хаффлпаффцы были не редкими гостями на кухне, и Гермиона не стала в этот вечер исключением. Создав небольшую заминку, она вывернула сильное снотворное прямиком в котел с супом. Никакой угрозы, лишь длительный сон. Она представляла угрозу лишь одному жителю замка, и собиралась оправдать это звание. Она не пошла на ужин, ведь у неё были дела поважнее. Яд был давно готов, Гермиона лишь заполнила им небольшой маггловский шприц. К её удивлению, достать его даже тут было довольно легко. Но это заняло считанные минуты, на самом деле у неё были более веские причины отсутствия. Гермиона просто боялась не сдержаться, чем-то себя выдать. Боялась испортить все на финишной прямой. Соседки уснули чуть ли не в одежде. Пора идти. Она не знала точно, выпил ли он напиток. Это был слепой удар, но она надеялась, что да, выпил. Ведь его кристально чистая репутация старосты, который обожаем всеми от и до, не давала повода кому-то убивать его. Тем более в школе. Он должен быть спокоен. Гермиона медленно стянула с шеи свой яркий галстук перед тем, как сообщить портрету пароль. Руки тряслись и не слушались, её даже слегка тошнило от волнения. Гермиона вошла в общую комнату Слизерина, в помещении которой властвовала удушающая тишина. Она могла позволить Гермионе расслышать даже стук собственного сердца. Если бы она еще могла обращать внимание на такие мелочи как собственное сердце. Скоро. Прикрыв глаза, она восстановила дыхание, и словно на ватных ногах направилась еще ниже — в комнату для старших мальчиков. Там жил и Антонин, поэтому её появление, в случае чего, не вызвало бы вопросов. Она специально приходила к нему очень, очень часто. Она шла практически бесшумно, огибая скрипящие половицы и ступени. Гермиона Грейнджер никогда не тратит время даром. Постоянная бдительность. Но её Тони крепко спал, свернувшись на кресле. А Том… Том лежал на своей кровати, накрыв лицо книгой и слегка дёргаясь во сне. Гермиона осторожно потянула её за корешок, снимая с чужого лица, при этом нервничая так сильно, что сердце бы скоро выскочило из груди. Она никогда в жизни так не боялась. Ей казалось, что он проснется прямо сейчас. Она боялась, что он убьет её тогда, когда она собиралась сделать это с ним. Обрушит её план на финальном этапе его выполнения. Но его глаза оставались закрытыми, слегка трепеща во сне. На всякий случай она держала при себе палочку. Гермиона медленно задрала чужой рукав, освобождая нужный ей участок кожи от ткани школьной рубашки. Его кожа была теплая, что сбивало её с нужного настроения. Он не человек, и она не должна его жалеть. Его смерть станет самым лучшим, что видело бы магическое сообщество за последнее столетие. Она почти что занимается благотворительностью. Освобожденная от насадки игла медленно погрузилась в вену, тогда как Гермиона совсем забыла, как дышать. Лишь одно движение пальца отделяет её от финиша. И она медленно опустила его, заполняя кровь отравленной жидкостью. Разумеется, когда они найдут его с утра, они сразу поймут, кто это сделал. Но тогда ей будет уже глубоко наплевать. Когда половина вещества оказалась в его теле, Гермиона медленно откинулась на спинку стула, не отводя пристального взгляда с бледного лица напротив. Осталось подождать совсем немного, дорогие, еще чуть-чуть, и кошмар закончится. Она подтянула ноги к себе, поставив их на стул, и слегка раскачиваясь корпусом вперед-назад. Это успокаивало. Приносило в её жизнь хоть немного спокойствия. Спустя оговоренное количество времени, она вытащила палочку, пуская вдоль его тела небольшой красный шарик, диагностируя общее состояние тела. Мертв. Он мертв. Не было ни слез, ни счастья. Она не изменилась в лице, но если бы она взглянула в зеркало, скорее всего оно бы выглядело уставшим и осунувшимся. Словно все те горести и несчастья, что заставляли её держаться в тонусе, разом упали, демонстрируя всем её душевное уродство. И все-таки она не могла поверить, что это так просто кончилось. Причина её страданий, её ночных кошмаров просто лежала перед ней, раскинув руки и приоткрыв рот. Так просто и легко было убить его, но как же трудно было на это решиться. Гермиона протянула руку к его лицу, откидывая черные пряди со лба, и тихонько нашептывая ему последние слова, которые сорвались с её губ. — Ведь ни один убийца не имеет права жить, Том, — она вымученно улыбнулась, убирая руку, и медленно подтягивая её к своему левому предплечью. Освобождая на этот раз свое собственное тело от одежды. Её улыбка не дрогнула, когда уже использованная однажды игла вошла под кожу. Не перестала она улыбаться и тогда, когда в шприце больше ничего не осталось. Ей осталось меньше минуты, и Гермиона смотрит в окно. На землю падает первый снег, и ей было даже слегка жаль портить праздник детям. Ведь она помнила, какое счастье приносил он всем обитателям Хогвартса. Она прикрывает глаза, чувствуя, как по щеке ползет одинокая слеза. Еще никогда она так сильно не хотела жить. Но уже слишком поздно. Она плачет.