Часть 1

Вильгельм был здесь всего неделю назад. Тогда русская деревушка была наполнена звуками парадных песен на чужом языке и цветных бликов несколько дней звенело в ушах. Любят они праздновать несколько дней и громко, Пруссии это не понять, он любит тишину, а не громкие праздники в честь какого то там турнира. В языческой Пруссии все всегда проходило тихо. И битвы и праздники, ну хотя бы холодный климат схож с его территорией Но сейчас, остановившись у каменных ступеней, даже сам Вильгельм, хладнокровный в пылу битвы и ещё более невозмутимый вне её, мог сказать, что это место наконец то померкло и вымерло. Теперь деревня будто укрылась неприступными стенами, сплетёнными из нерушимого молчания, пробирающего до костей холода и беспросветной тьмы, представ в своём первозданном виде холодных русский земель Вильгельм ступает по истёртым камням вверх, прислушиваясь к окружающей тишине и тяжёлым шагам сопровождающих его воинов позади — они проделали довольно долгий путь, и пусть ни разу не вступили в битву с прошлой ночи, они всё ещё были обыкновенными людьми из плоти, крови и сухожилий. По мере продвижения вперёд, он улавливает запах — отдалённо знакомый, безудержный, надёжно скрытый за десятками дверей. И Вильгельм позволяет себе попробовать его: нотки ладана и медовухи напоминающих о бесчисленных праздниках и военных походах, от которых закалённые уставшие мышцы приятно ноют в предвкушении нового поединка. Альфа в гоне. Он слишком много раз сталкивался с этим, чтобы не узнать. Но сегодня ночью это звучит несколько иначе: зверь крупнее и яростнее, точит свои смертоносные когти о стены, воет утробно и скалит острые клыки. Похоже, он слишком увлекается, вот только это нисколько не мешает ему перехватить стрелу у самого своего виска и разломить пополам. Инстинкты. Не проходит и секунды, как к нему из за кустов выходит мужчина . Сразу же занимая оборонительную позицию и наводя на него прицел. Его взгляд полон решимости — он пускает молнии и шторма. Один из ближайших приближенных Руси. Из-за высоких каменных дверей показывается ещё одна молчаливая фигура — молодой парень с блестящими в темноте зелёными глазами крепко сжимает в руках топор. Вильгельм беззвучно хмыкает, не обнаруживая за этими двумя ни следа феромонов. Конечно, они беты. Было бы опрометчиво ставить на охрану олицетворения, проходящего через свой цикл, кого-то кроме них. Вильгельм знает по собственному опыту, как во время гона в голову ударяют чужие запахи, как напрягает присутствие других альф и как кровь приливает к члену от сладких омежьих нот. Он не привык упиваться превосходством и недооценивать противника, однако ни в одной из категорий они не были ему ровней. А вот Мирослава, которую они так надёжно прятали за этими стенами, вот она была Той кто может быть ему ровней . — дворец закрыт для посетителей. — Голос мальчишки напряжённый, несмотря на всю его напускную уверенность. — Особенно для пруссаков. Это то, о чём предупреждал Святослав. Тем не менее, пары наполненных презрением слов мало, чтобы сбить пруссака с пути. — У меня встреча с Русью… — Начинает он невозмутимо, но его так невежливо перебивает мужчина . Вильгельм уже успел привыкнуть к отсутствию манер у здешней молодёжи — на уже таком родном севере юные парни и мужчины не смели дерзить и открывать рот без надобности. Просто ещё одно культурное различие, только и всего. Не то чтобы он жаловался на мельтешащих вокруг омег в открытых одеждах. — Русь никого не принимает. — Он инстинктивно скалит зубы на манер альфы, чтобы не показывать своего смятения — но Вильгельм , искушённый, повидавший закат не одной цивилизации, прекрасно его чувствует. — Госпожа болеет, поэтому приходите в другой раз. Его дерзость призвана провоцировать и она провоцирует: воины Пруссии позади него взмахивают в воздухе тяжёлыми оружмями, но их предводитель, по-прежнему спокойный, выставляет руку в сторону, отдавая приказ придержать оружие. Честному воину не нужна лишняя кровь. — Болезнь… — Неторопливо смакует он скормленную ему ложь. — Неужели первый гон настолько ослабил госпожу Русь, что превратился в недуг? Глаза мужчин перед ним расширяются почти в ужасе, потому что пруссак узнал об этом — неизвестно как и неизвестно от кого, и пришёл к Мирославе именно в тот момент, когда она настолько уязвима. — Откуда?.. — Парень крепче стискивает топор руках, занося лезвие над плечом, готовый к атаке. В темноте не видно, но уголок губ Вильгельма слегка дёргается. Резонный вопрос. У Пруссии — целые паутины связи в каждой из стран что окружает его . И здесь,в Руси, самый стоящий из них — Святослав. Коренной русский , неприметный молодой альфа, если и не пользующийся доверием людей деревни, то хотя бы не вызывающий подозрений. Ах, да. Ещё у него была омега, лично занимающаяся лечением самой Руси . Конечно, Святослав поведал ему всё: сразу после турнира неделю назад, растратив все свои магические силы на битвы ради забавы, женщина заперлась в своих покоях, приказав покинуть дворец всем, кроме пары доверенных лиц. И всё бы ничего, вот только Мирослава имела привычку подавлять свои циклы — они отнимали много времени, которое она могла бы потратить на решение насущных проблем, а не на дикий секс с кучей сладко пахнущих омег, текущих от одного её присутствия. И если прежде её магия помогала ей с этим, то теперь, лишившись её, женщина оказалась в ловушке природы. Гон, который должен был быть самым обычным и непримечательным, обернулся кошмаром для всех: Мирослава вела себя чрезмерно агрессивно, готовая рвать глотки альфам в доступном радиусе, а омеги… Что ж, Аделина , которая осматривала олицетворение в самом начале, отделалась глубоким укусом в руку, вовремя успев прикрыть уже и без того помеченную брачную железу. Конечно, Мирославу успели оттащить от бедной девушки, но стало совершенно ясно, что ни одна из омег Руси не выйдет из спальни олицетворения живой. Стресс последних нескольких лет её правления вкупе с подавлением всех предыдущих циклов и отсутствием истинной пары превратили её в дикого кровожадного зверя. Гон, через который она проходила прямо сейчас, был слишком опасен: внутренняя температура повышалась слишком быстро, и Мирослава не в силах была это контролировать. Таким образом, жар должен был скоро расплавить её человеческие кости и внутренности. Иными словами, она могла самым нелепым образом умереть. Вильгельму не нужно было долго гадать, о чём его просил Святослав , передавая крошечный зеленый флакон с лекарством, прежде чем вернуться в гнездо своей омеги — интенсивные феромоны Мирославы, даже в таком малом количестве, вызвали у Аделины преждевременную течку. «Кроме Вас с ней никто не справится,» — бросил он напоследок, бесследно растворившись за ближайшим домом . Пруссак знал лучше: никакие лекарства не могли облегчить состояние Мирославы . Единственное, что могло ей помочь, это старое-доброе спаривание — вот только где взять такую омегу, чьё тело не разорвётся под зубами и когтями олицетворения? Даже лишённая своих сил, эта женщина оставалась одной из олицетворений стран. Вильгельм выбирает решать проблемы по мере их поступления. И сейчас главной проблемой является пробраться внутрь. Две пары глаз внимательно следят за его движениями, когда рука скрывается за мехом медведя что являлось шубой пруссака — Это… — Мужчина задерживает дыхание, ослабляя тетиву меж пальцев, стоит узреть знакомый отливающий зеленым флакон. — …Аделины?.. Как он и ожидал, это работает как своеобразный допуск — гениальная женщина лекарь действительно пользуется авторитетом по всей Руси. Двое воинов подозрительно переглядываются пару минут, прежде чем медленно разойтись в стороны, давая ему проход. Стоит Вильгельму поравняться с ними, как парень выставляет за его спиной лезвие, тем самым отрезая путь следующим за предводителем воинам. — Только Пруссия. — Предупреждает он, зелёная радужка вспыхивает чем-то опасным. Воины переводят взгляды с Вильгельма на наглого подростка, смеющего диктовать правила, и напряжённо подбрасывают в руках оружия, словно ожидая сигнала к битве. — Они останутся здесь. — Охотно уступает пруссак, слегка кивая своим головой — те, как натренированные псы, тут же опускают оружие и оглядываются в поисках удобного места для лагеря. Всё равно они не смогут ему помочь — не с тем, что он собирался сделать. Вильгельм проходит вперёд и сворачивает налево, скрываясь за громоздкими дверьми — ветер стихает в ушах, а глаза быстро привыкают к темноте открывшегося взору коридора. Он идёт на запах — в этом есть что-то очень привлекательное, чтобы отключить всё человеческое в себе, оставив лишь чистый животный инстинкт. Когда первые люди ходили по этой земле, именно так альфы выслеживали свою добычу. Отличие лишь в том, что охотится он отнюдь не на текущую омегу, а значит ожидать, что перед ним добровольно раздвинут ноги, было бы слишком самонадеянно. Феромоны сгущаются по мере того, как он приближается к той самой двери — они окружают его плотным кольцом, забивают лёгкие и словно пытаются поглотить, напугать, заявить о своём превосходстве. Губы мужчины растягиваются в прозрачной ухмылке. Пусть беснуется, пока может. Глухое рычание раздаётся совсем близко — зверь за стеной скребёт когтями по дереву, охраняет свою территорию от другого хищника поблизости. Вильгельм знает: она учуяла его ещё тогда, стоило сделать первый шаг в её обитель. В этом нет ничего удивительного — альфы в гоне слишком чувствительны к личному пространству. Мирослава же агрессивна вдвойне. Именно поэтому, когда он толкает дверь вперёд, прямо в него летит чугунная переносная печь — пруссак без труда уклоняется и та со звоном ударяется о стену, тлеющие угли разлетаются в стороны и превращаются в чёрную пыль на полу. Взгляд Вильгельма устремляется в противоположный конец комнаты, когда он снова слышит гортанный звук. Ему доводилось видеть сотни своих воинов в самом худшем состоянии — в своих циклах они перегрызали друг другу глотки, насиловали и убивали, чтобы утолить жажду в сцепке с омегой. Мирослава, настороженно приподнявшаяся на своей постели при виде незваного гостя, имела знакомый ему дикий вид: лёгкая белая сорочка, местами смятая и разорванная, открывала вид на блестящие от пота острые плечи, длинную шею и тяжело вздымающуюся грудь. Широко расставленные для опоры колени раз за разом непослушно разъезжались на сбитых в ком скользких простынях, а между расставленных бёдер так обильно стекала естественная смазка. Остекленевшие, горящие чистым безумием золотистые глаза и плотно сжатые в животном оскале клыки говорили сами за себя. Именно так выглядит альфа, впервые впавший в гон и решивший справиться с ним в одиночку. Вильгельм неторопливо проходит к столу у окна, полностью игнорируя предостерегающее рычание, и принимается неспешно избавляться от лишних слоёв одежды. Он не придаёт значения прожигающему спину взгляду и сгущающемуся над ним запаху ладана и медовухи, становящегося почти удушающим рядом с его источником. Вместо этого пруссак расстёгивает воротник, давая собственным феромонам пропитать воздух вокруг. Мирослава ожидаемо скалится, издавая утробный рык, когда чувствует угрозу от себе подобного: хищник пробрался на её территорию и хозяйничает здесь, как ему заблагорассудится. Холодные ноты занесённого снегом хвойного дерева и крови вступают в соперничество с её собственными, и это помножает её агрессию в разы. Он избавляется от повязки впервые за долгое время и опускает ее на стол — это даёт куда больше свободы и помогает внутреннему зверю быстрее реагировать в мгновенно накаляющейся обстановке. Наконец, он вынимает маленький флакон, переданный ему врачом — то, ради чего Вильгельм проделал такой длинный путь. Осталось лишь заставить женщину позади него выпить это. Но сказать проще, чем сделать: когда он поворачивается к ней лицом, Мирослава на секунду выглядит растерянной (она не узнаёт его без повязки — что ж, по крайней мере, её мозг всё ещё немного работает, раз может различать людей в таком состоянии), а потом с угрожающим шипением выставляет клыки и отползает назад на постели. Видимо, ему придётся действовать так. Пруссак осторожно приближается к ней, пока колени не упираются в матрас, не прерывая зрительного контакта. Он ждёт всего пару секунд, прежде чем женщина молниеносно бросается на него. Надо признать, что даже в таком удручающем состоянии она двигается достойно олицетворению Руси. И всё же недостаточно быстро, потому что Вильгельм отправляет её обратно на простыни одним ударом в солнечное сплетение и забирается сверху. Он удерживает её подбородок на месте, одной рукой откупоривая флакон, и, отвлёкшись, пропускает удар в челюсть. Голова звенит, перед глазами мелькают блики, и мужчина теряется в пробивающей тело боли, но всё это лишь на короткое мгновение: как только Мирослава порывается вперёд, он перехватывает её запястья и с силой прижимает к матрасу над её головой. Вильгельм даёт себе немного времени отдышаться: железный привкус знакомо щекочет рецепторы, а запах крови примешивается к хаосу из их соперничающих феромонов. Мирослава под ним рычит и бьётся, сжимает клыки и пытается вырваться. Он может ощутить кончиками пальцев жар её кожи, её гнев и безысходность. Прикинув все возможные варианты, пруссак вливает лекарство себе в рот, но не проглатывает, а опускается к чужому лицу и прижимается к пылающим губам. олицетворение отворачивает голову, шипит и не подчиняется, и тогда он не находит ничего лучше, чем свободной рукой надавить на её челюсти, тем самым заставив разомкнуть их. Женщина мычит от боли и уступает, но не до конца: в отместку она прокусывает его нижнюю губу, от чего та лопается. Вильгельм убеждается, что всё лекарство оказалось в чужом рту, и отстраняется: Мирослава непокорно мечется, и тогда он сжимает её челюсти сильнее. После такого явно останутся синяки, но не то чтобы они могли хоть как-то сказаться на её красоте. — Глотай. — Ему приходится использовать на ней альфа-голос, и после ещё одной порции яростного сопротивления его демонстративному превосходству она наконец повинуется. Пруссак удовлетворённо выдыхает, наблюдая за дёрнувшимся адамовым яблоком на её шее, и позволяет себе немного насладиться видом. Мирослава, лежащая под ним, похожа на затравленное дикое животное, которого изловили так глупо и бесчестно. Её феромоны становятся кислыми от пережитого унижения, и Вильгельм не может не почувствовать укол совести глубоко внутри. Он и не надеялся, что с ней будет просто, но применять команду на альфе, тем более — в самом разгаре гона, действительно было слишком. Её глаза отливают золотом в тусклом свете умирающей свечи на столе, в них — жажда его крови и обещание разорвать на куски. Восхитительно красивое лицо искажается злобой и чистой яростью, и мужчина обнаруживает себя более чем заинтригованным этим зрелищем: в конце концов, нет ничего более захватывающего, чем наблюдать за бьющимся в силках зверем, гордым и не приручённым. Он привык играть с огнём, а Мирослава сама по себе — неистовое пламя. Даже лишённая магической мощи, загнанная в угол, она всё ещё борется, пусть и безуспешно — эта черта в ней безвозвратно очаровывает старого воина. Вильгельм признаёт её и уважает больше кого бы то ни было из всех своих противников, и с удовольствием бы снова скрестил с ней мечи. Но не сегодня. Прямо сейчас он должен сделать что-то с её состоянием, иначе она точно сгорит изнутри. Одним движением мужчина переворачивает её на живот: это происходит настолько быстро, что Мирослава, застигнутая врасплох, не успевает среагировать. Вильгельм прижимает её сцепленные кисти над головой и фиксирует её бёдра своими. Её кожа на ощупь как расплавленное золото — шелковистая и раскалённая, без единого изъяна. Вильгельм проводит рукой вниз по её спине, упиваясь яростной дрожью поверженного хищника и собственным контролем: кости Мирославы крепкие и здоровые, сильные мышцы ощутимо перекатываются под пальцами, когда она снова сопротивляется и дёргается всем телом, надеясь скинуть с себя чужое. Пруссак держит её крепко, не сдавая ни на секунду, и, когда она снова издаёт гортанное рычание, он не нежно хватает её за белоснежные пряди и вжимает носом в подушку, игнорируя любые протесты. Чтобы подчинить столь могущественное и гордое создание, нужна соответствующая сила и многовековый опыт. К счастью, и того и другого у Вильгельма в избытке. Но Мирослава не из тех, кто уступает: ни в бою, ни в спорах, ни уж тем более в постели. Она рождена брать и доминировать, поэтому лежать вот так вот под другим альфой, демонстрируя собственную уязвимость, — самое банальное унижение. Это только начало, думает мужчина, одной рукой расправляясь с пряжкой ремня: сегодня ей придётся хлебнуть куда больше стыда, если она собирается пережить эту ночь. Звон застёжки заставляет её вздрогнуть всем телом и бросить на него невидящий взгляд — он встречает его невозмутимо и мгновенно пресекает очередную попытку выбраться, надавливая на шею. Глаза пруссака опасно сужаются, вспыхивают в полумраке гибельным золотым огнём. Он не был чувственным любовником, но всё ещё никогда не брал омег против воли, и эта женщина, видимо, отчаянно желала стать исключением. Пруссак грубо дёргает её за волосы вверх, заставляя задрать голову, и наклоняется к её уху. — Ты будешь слушаться. — Очередная команда, брошенная ей властным глубоким голосом, ранит её внутреннего альфу, жаждущего доминирования и борьбы. — Или будет больно. Он задаётся вопросом, осознаёт ли Мирослава происходящее, понимает ли его слова, когда снова брыкается, издавая протяжное утробное рычание. Золото её глаз по-прежнему залито кровью, а клыки обнажены и готовы пережать вены на его горле. Что ж, он предупреждал. Вильгельм без церемоний хватает подол её сорочки и приподнимает вверх, обнажая упругие ягодицы, не удивляясь отсутствия белья. Страна под ним вздрагивает то ли от ветра, неприятно полоснувшего холодом влажные бёдра, то ли попросту застигнутая врасплох. Как бы то ни было, теперь она прикладывает вдвое больше усилий, чтобы вырваться и сбежать. Он прикладывает большой палец к блестящему от смазки розовому ободу и слегка надавливает внутрь — его принимают на удивление охотно, несмотря на угрожающее сконфуженное рычание, и пруссак решает, что она достаточно мокрая для него. Поэтому он просто достаёт свой подтекающий член и, проведя им по влажной ложбинке, прижимает конец к её женственности. Как только Вильгельм входит на пару дюймов, Мирослава захлёбывается душераздирающим криком, и ему стоит огромных усилий удержать её руки скреплёнными, когда она неистово вырывается из-под него подобно раненому зверю. Он закрывает глаза, но не выходит, а проталкивается дальше, чувствуя, как в голове оглушающе звенит пустота: горячие стенки обхватывают ствол невероятно плотно, и Вильгельм приходится остановиться на секунду, чтобы привыкнуть к восхитительно влажной тесноте. Мужчина знал, что его размеры превосходят большинство других альф, но это всегда нравилось его партнёрам-омегам. Однако Мирослава, — воплощение силы и доблести, сама Русь — кажется, готова была разорваться в любую секунду от невыносимой боли. Это оставляет за собой вопросы, и, слегка толкнувшись вглубь, он быстро находит ответ. Девственница. На губах против воли расцветает слабая усмешка — по крайней мере, это объясняло её дикие выпады во время секса, как если бы она была не человеком, а обезумевшим животным. Её заунывный вой напоминает смесь скулежа и рычания побитого пса, и Вильгельм впервые внимает этому звуку, ощущая, как под ребрами сжимается что-то: он проводит шершавой ладонью по её спине, по впалым бокам и останавливается внизу живота. Здесь её кожа по температуре напоминает пышущий жаром костер, а внутренности, по ощущениям, уже давно сварились в закипающую кашу. Холодная магия знакомо пульсирует на кончиках пальцев, когда пруссак с несвойственной ему нежностью втирает прохладу в её кожу. Это имеет неожиданный эффект: Мирослава напрягается каждой клеточкой своего тела, но её внутренняя боль немного отпускает. Мужчина озадаченно проводит в том месте, где её живот немного выпирает, и внезапное осознание, что он настолько глубоко внутри, бьёт под дых. Он чувствует, как из глубин его сущности поднимается первобытное желание увидеть своими глазами, как он перестраивает её внутренности своим членом, и это доводит. С мокрым хлопком Вильгельм вгоняет член по основание, оказываясь полностью внутри. Он едва успевает зажать её рот ладонью, когда из женщины вырывается надрывной плач: Мирослава сжимает его с такой интенсивностью, пытаясь избавиться от инородного объекта, разрезающего её изнутри, и это божественное чувство взывает к его инстинктам. Он склоняется к её лицу, проводит носом по острой челюсти, словно намереваясь пометить её, его хриплое рычание раздаётся в самом ухе: — Моя хорошая омега. — Острые клыки задевают горящую мочку, будто связывая обещанием, и Мирослава дрожит под ним, оскорблённая его словами и возбуждённая одновременно. — Такая послушная для меня. В ответ на это её собственные зубы прокусывают его пальцы, и Вильгельм отрывает руку от чужого рта, встречаясь с ней взглядами. Его кровь примешивается к слюне на её губах, она скалится и шипит, как непокорная львица, но он не даёт ей и шанса побороться за господство — просто хватает за снежные волосы и снова вжимает лицом в подушку. Так в Пруссии воспитывают хищников — через наказание и унижение. Мирослава явно решает бороться до конца, извиваясь под ним, но как бы она ни билась, контроль полностью в его руках. Это ощущается в потяжелевшем воздухе вокруг, в его господствующих феромонах, полностью затмивших её собственный запах; в размашистых уверенных толчках, достигающих её сути так легко, как будто она была создана для этого. Когда узел начинает разбухать у основания его члена, они оба чувствуют это: Мирослава отчаянно пытается сорваться с него и уползти вперёд, но Вильгельм хватает её за загривок и насаживает на себя до основания. — Ты примешь всё, что я тебе дам. — Предупреждает он непреклонно, прижимаясь бёдрами к её заднице и получая лишь очередной горящий взгляд из-под влажных ресниц. Она кажется нереальной, не из этого мира, как какой-то редкий драгоценный камень, неогранённый рубин, стоящий миллиарды лучших шкур животных . Он хочет коснуться её ресниц, заставить принять его пальцы на язык, но точно знает по убийственному блеску золотистых омутов — протяни их и лишишься руки. Эта женщина просто губительно красива, и пруссак почти ревностно гордится тем, что единственный смог поставить её на колени. Эта мысль толкает его к краю: Вильгельм с утробным рыком входит до основания, так глубоко, чтобы не оставить зверю в своих руках ни шанса на побег. Сильнейший оргазм сотрясает его тело и он инстинктивно впивается пульсирующими клыками глубоко в основание её шеи. Поверженная добыча в его зубах издаёт протяжный болезненный вой. Тело альфы не предназначено для узла, и тем не менее она принимает его: когда раздувшийся член взрывается семенем, всё до последней капли запечатывается внутри. Это оставляет Вильгельма более чем удовлетворённым — одобрительный рокот вырывается из его груди. — Умница. — Он проводит языком по оставленному следу на её шее, щедро смазывая слюной и покрывая своим запахом, и Мирослава агрессивно брыкается. Пройдёт немного времени и она привыкнет что теперь она его. Узел начинает сходить только через полчаса: всё это время женщина тщетно лягается и скалится, пытаясь вытащить его, только больше причиняя себе боль лишними движениями. Вильгельму приходится останавливать её рычанием, но не то чтобы это правда помогало бороться с её упрямством и непокорностью. Тем не менее, всё это оказывает на неё именно то влияние, которого он ждал: враждебность и напряжённость в её запахе почти бесследно исчезают, жар понемногу отпускает её тело и он задаётся вопросом, вина ли это поставленной метки или оргазма? Вильгельм решает поразмыслить об этом после: переворачивает пребывающую в прострации женщину на спину, опуская на подушки позади, и совершает пробное движение. Разбухшее основание не выходит, цепляясь за обод, и Мирослава не сдерживает охрипшего стона. Что ж, с этим можно работать. Он плавно выходит наполовину, чтобы в следующий момент снова оказаться полностью внутри: не резко, но всё ещё уверенно, замирая на пару секунд каждый раз, когда бёдра ударяют по упругим ягодицам. Женщина задыхается и вскрикивает на каждый размеренный толчок внутри, буквально разлагаясь под его взглядом. Она представляет собой настоящее зрелище: влажные волосы облепляют скулы, капли пота стекают по шее вниз, исчезая в ложбинке меж грудей, соблазняя проследить их языком. Безудержное пламя в её глазах очаровывает своей таинственностью, они показывают ему настоящий огонь Руси — её суть. Могущественная. Неукротимая. Благородная. Пленяющая одним взмахом ресниц, толкающая ко греху движением чувственных губ. Владеть этим существом может лишь достойнейший из воинов, способный выстоять против её всепожирающего огня. Вильгельм находит собственное отражение в её омутах и испускает дрожащий вздох. Спустя сотни лет скитаний по этой земле, после тысяч кровопролитных войн и оставленных на теле шрамов он наконец нашёл… Мирослава отвлекает его, шевеля своими запястьями, всё ещё надёжно скреплёнными в его руке — уже не в требовании, но в просьбе. И пруссак отпускает, готовый в любой момент вступить в борьбу за господство. Но ничего подобного не происходит: её руки обнимают его предплечья, пальцы очерчивают затянувшиеся вековые рубцы и впиваются в кожу, когда он снова двигается в ней. Её черты искажаются в чистом экстазе: мужчина прослеживает румянец на щеках, ровную линию носа, сошедшиеся на переносице тонкие брови и останавливается на блестящих от слюны губах. Потом возвращается к её глазам и обнаруживает, что всё это время Мирослава неотрывно следила за ним из-под полуприкрытых век. Вильгельм усмехается на это: подхватывает её под бёдра и резко входит по основание, выбивая из груди обоих весь воздух, впиваясь пальцами во влажную мягкую кожу и наклоняясь к её лицу. — Наслаждаешься? — Он сокращает расстояние между ними до минимума, выдыхая прямо в чужой приоткрытый рот. Она так хорошо разрушается под ним, для него, что Вильгельм не может сдержать будоражащие сознание непотребные мысли. — Это твоё законное место, Русь. Я должен был сделать это ещё пол века назад. Когда впервые встретил её — ещё не великую Русь, но уже Мирославу. Когда её юное тело, облачённое в белое, ещё не хранило в себе магического пламени, но уже несло в себе тот неистовый огонь, которого всегда так не хватало пруссаку. Русь, видимо, несогласная с его словами, резко меняет их местами и забирается сверху, удобно устраиваясь на его бёдрах. Вильгельм добродушно усмехается, прислоняясь спиной к стене и позволяя ей перехватить контроль, раз уж она так желала доминировать. В конце концов, хорошее поведение тоже должно быть вознаграждено. Мирослава поднимает полы своей испорченной одежды и снимает через голову, непреднамеренно устраивая из этого целое шоу: мужчина терпеливо наблюдает как обнажается подтянутый живот, как подпрыгивает обнажённая грудь, как твердеют на воздухе розовые соски. Он собирается протянуть руку, чтобы смять их, почувствовать их тепло, но его кисти тут же перехватывают, прижимая к стене над головой, словно в месть тому, как сам пруссак удерживал её не так давно. Вильгельм никогда не позволял брать над собой верх. На поле боя или в постели — он оставался главным во всех отношениях, отдавал приказы и принимал лишь тотальное подчинение. Но сейчас признать главным другого альфу звучит не так плохо. Уступить Мирославе, дать ей воспользоваться собой, насытиться небольшими крупицами власти — идея быть покорённым ею очаровывала, даже если он всё ещё мыслил себя выше неё. Дать ей немного поиграть, прежде чем снова указать на её место. Она впивается в его губы и Вильгельм охотно приоткрывает их: горячий язык остервенело вылизывает его рот, сплетается с его собственным и он совершает над собой усилие, чтобы не вступить в борьбу. То, что должно было быть поцелуем, мгновенно превращается в ещё одну битву между ними: они агрессивно сталкиваются зубами, прикусывают губы и жадно воруют друг у друга краткие вздохи. Мужчина успевает войти во вкус, но его дёргают за волосы, заставляя отстраниться. Он вздыхает, чувствуя тёплые покусывания на своей шее, ключицах, как вдруг… Все мысли в голове сменяются оглушительным белым шумом, глаза застилает беспросветной тьмой — Вильгельм проводит в этой пустоте, кажется, целую вечность, прежде чем его спускают на землю, и притупленная шоком боль расцветает, обжигая основание шеи. Каким-то образом, он интуитивно осознаёт произошедшее. Метка. Она поставила ему метку. Пруссак переводит взгляд на красивое лицо перед собой: Мирослава скалит острые клыки, на которых — его кровь, и довольно урчит. Он бы соврал, если бы сказал, что не чувствует унижения — в конце концов, метка альфы была своего рода клеймом и не несла иного смысла, кроме как позорной принадлежности. Однако Вильгельм заставляет себя сдержаться и не поставить эту женщину на колени снова. Ласковые поглаживания отметины на его шее отвлекают от поднимающегося из недр его существа сопротивления, как и прижимающееся к его стоящему члену знакомое тепло. Она растягивает губы в чертовски дразнящей ухмылке, явно пытаясь довести его до исступления. Заставить молиться на её имя. Мирослава подставляет кончик к влагалищу, и пруссак бросает чересчур заинтересованный взгляд на эту картину: её бёдра уже скользкие от смазки и смешавшейся спермы их обоих, влажная темно-розовая дыра завораживающе блестит. Она медленно опускается на ствол, пытаясь расслабиться для такого обхвата, и Вильгельм сжимает зубы, откидывая голову назад. О Чернобог, это слишком хорошо. Похоже на рай — или лучше. Мирослава всё ещё тугая, даже после его узла, и стискивающие его горячие стенки ощущаются как благословение. Звук её голоса доносится как будто через купол — она дрожит всем телом, и мужчина снова видит перед своими глазами это — очертания себя внутри неё. Он совершает попытку освободить руки, и тогда хватка на них усиливается — Мирослава угрожающе рычит, и это её требование подчиниться отдаётся пульсацией в метке на его коже. Никто из них не может сказать, сколько это длится на самом деле. Она раз за разом приподнимается на дрожащих бёдрах, чтобы снова принять его полностью и задержаться внизу, распороть клыками губы или кожу, прижаться поцелуем к шрамам, пересекающим его лицо. Пока в один момент Русь не падает обессиленно на его грудь, выпуская из рук чужие кисти: — Пожалуйста… — Глухо шепчет она в рот, звук её мольбы кажется сном. Руки пруссака находят место на её талии, осторожно потирают бока и оглаживают восхитительно мягкую грудь. Мирослава судорожно вздыхает, стоит ему растереть нежные бутоны сосков пальцами, и тогда она самостоятельно берёт его грубую ладонь в свою, — небольшую, не лишённую женственной элегантности, — и кладёт себе на живот. Туда, где они соединяются. Где переплетаются их запахи. Где он глубоко внутри, а она без остатка принимает всё. Вильгельм впивается пальцами в её ягодицы и опрокидывает на липкие простыни, входя резко и безудержно. Её пальцы, напротив, мягко вплетаются в смоляные жёсткие волосы, когда Мирослава стонет ему в ухо, задыхаясь от удовольствия, которое ей способен доставить только он. — Куда делась вся твоя ярость? — Мужчина раскатисто смеётся в её кожу, когда, укусив, не встречает никакого сопротивления. — Стоило только дать тебе узел, как ты сразу стала сговорчивее. За что он тут же получает когти в плечо — в этот раз заслуженно. Когда основание члена снова начинает раздуваться, он настороженно заглядывает в её лицо — Мирослава бессознательно наслаждается, встречая почти каждый толчок на полпути. Её жар уже давно спал, как и все побочные эффекты злокачественного гона, и пруссак склоняется к тому, что это благодаря спариванию, а не лекарству. Узел снова оказывается в ней, плотно согретым мышцами её живота, и Вильгельм кончает внутрь, с рычанием пожирая её рот. В этот момент они встречаются взглядами — чернеющие волны проглатывают золотое пламя, и тогда вселенная схлопывается и взрывается, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты. — Хорошая девочка, Русь. — Шепчет он ей на ухо, и оргазм, сотрясающий её изнурённое тело, заставляет женщину потерять сознание. Пруссак аккуратно переворачивает их на бок, поудобнее устраиваясь на смятых простынях и осторожно подкладывая под чужую голову подушку. В воздухе гармонично переплетаются их феромоны, и лицо Мирославы перед ним не искажается от обилия запаха другого альфы подле. Дело ли в метке на её шее, а может в двух узлах, которые она приняла — её кожа впитала в себя его присутствие, и его аромат ещё надолго останется при ней. Как если бы он по-настоящему заявил на неё свои права. Но эта фанатичная мысль быстро ускользает, когда к его груди прижимается тепло — Мирослава зарывается лицом ему в ключицы, с довольным мычанием проводя носом по собственному следу зубов у его шеи, вызывая дрожь во всём теле. Он молчаливо рассматривает её в темноте спальни, — одинокая свеча на столе давно потухла, — и не удерживается от того, чтобы провести костяшками вниз по щеке и остановиться на губах, которые принадлежали ему в первый и последний раз. Вильгельм просыпается с первым рассветным лучом, как делает уже на протяжении веков, обнаруживая себя в цепких объятиях женщины впервые за несколько десятилетий. Узел уже спал, и член выходит без сопротивления с мокрым липким звуком, — Мирослава во сне беспокойно морщится от ощущения пустоты и от этого внизу живота снова стягивает первобытным желанием. Тем не менее, здесь его работа закончена — больше не угрожает нелепая смерть от отсутствия секса, так что скоро она должна прийти в себя. Вильгельм может только гадать, как Мирослава отреагировала бы, увидев его раздетым в своей постели утром. К счастью или к сожалению, он никогда этого не узнает. Пальцы машинально застёгивают пуговицы, когда взгляд цепляется за оставленный на стуле меховая шуба и с него перемещается на бессознательное тело на кровати. Мирослава не выглядит так, будто ей холодно,— комнаты дворца достаточно отапливается что бы не замёрзнуть , с Однако другая его часть, скрытая под кожей и костями, скребёт когтями и несогласно рычит. Плащ надёжно окутывает её фигуру, мех щекочет острые плечи, и при виде того, как женщина инстинктивно утыкается носом в ткань, внутренний зверь удовлетворённо рокочет. Вильгельм уверяет себя, что не хочет знать причины. Небо заливается розовым, когда он сталкивается у ворот с двумя мужчинами: они оба осматривают его с ног до головы, переглядываются и отворачиваются, как ни в чём не бывало. Пруссак хмыкает, проходя мимо них. Как хорошо, что беты не слышат запахи. Его воины обнаруживаются у таверны неподалёку, и даже если и улавливают на нём незнакомые феромоны, то ничего не говорят. Как не спрашивают и о том, куда пропала шуба их олицетворения . Святослав находит его в Деревне восточнее главного города: Вильгельм осматривает карты и планы , оценивает состояние пострадавших воинов. На лице молодого альфы хмурое выражение, когда он протягивает пруссаку письмо. — Перехватил посыльного. — Объясняет он, пожимая плечи, и Вильгельм замечает следы от маленьких клыков у того под челюстью. — Направлялся в сторону этой деревни. — Ты не подумал, что это и так могло предназначаться мне? — Хмыкает он, вынимая из конверта сложенный вдвое лист. — Как поживает твоя принцесса? Святослав игнорирует вопрос, как и всегда, — в его феромонах легко угадывается что-то защитное, и Вильгельм подавляет смешок: этот парень действительно так сильно ревнует или просто переживает за безопасность своей омеги? — Я найду тебя позже. — Мужчина отмахивается от него, отворачиваясь и направляясь обратно в лагерь. — Здесь для тебя нет работы. По дороге он разворачивает письмо и пробегается глазами по тексту, и когда до него доходит, он застывает посреди тропы мрачной фигурой. «Ты забыл шубу. Если не хочешь умереть от холода, приди и забери его сам». И хотя Вильгельм ни разу ни на что не рассчитывал, уголок губ против воли изгибается в сухой усмешке. Стоило ли расценивать это как приглашение на новую ночь удовольствия и укрочения?