0.

Говорят, что если повторить одну и ту же фразу около ста раз, её смысл потеряется окончательно. Предложение разделится на отдельные слова, слова на буквы, а буквы перемешаются, поделятся на мелкие фрагменты и спаятся во что-то новое и абсолютно лишенное семантического смысла. Слова вообще имеют мало силы. Пусть перо и ранит сильнее меча, но им можно нанести всего один удар. А все последующие удары будут слабее даже мимолетных касаний к скрытой одеждой коже. Цена слова знакома слишком хорошо. Всего одно или два, но правильные, те, которые войдут в сердца людей ржавыми гвоздями, оставляя гниющую рану, которой не суждено зажить никогда - подобрать их целое искусство. Талант. Которым я не горжусь. Так почему же сейчас так трудно раскрыть рот? Всего три слова. Проще некуда. Я люблю тебя, я люблю тебя, я тебя люблю, я люблю тебя, я люблю тебя, я…блять, блять, блять. —Я люблю тебя. — прозвучало как вопрос. Дерьмово. Слова - липкая карамель дешевых ярмарочных яблок; липнет к зубам, остается на языке тошнотворной сладостью. В такие моменты осознаешь, почему лучше молчать; особенно, если сразу после сказанного внутренности сковывает раздражающим стыдом, и хочется, чтобы вотпрямосейчас произошел сюжетных ход из дешевых фильмов про апокалипсис. Всё, что угодно, лишь бы сказанное тут же потеряло смысл и забылось. Интонации явно смущали лишь меня - её лицо после столь нелепого признания тут же просветлело, а в глубине глаз загорелись искорки радости. Кажется, это было именно то, что Аму желала услышать. Кажется, это было то, что я бы предпочел никогда не произносить. Почему меня это так пугает? Потому что признать собственные чувства, дать им имя и право на существование это слабость. Снять защитную раковину из молчания и отчужденного отрицания, обнажить окровавленное нутро: «смотри вот он я слабый, жалкий настоящий, бей, разорви на маленькие кусочки, уничтожь меня». Потому что для того, чтобы преодолеть собственные страхи нужно быть по-настоящему сильным. Знал я мальчика, который так боялся этой слабости и так желал обрести силу; бедный печальный мотылек, сгоревший в огне собственных чувств. Кстати, скоро август, нужно купить фонарь. — Я…то есть ты мне тоже нравишься…очень, — она заканчивает практически шепотом, таким неуверенным и смущенным, словно бы раскрывает свой самый величайший секрет. Обнажила бы душу этим признанием - если бы и так не раскрывала её каждому встречному. Момент подразумевал большую сакральность и интимность, но я не мог избавиться от ощущения шаблонности собственной жизни. Словно бы гнусно разыгранная сцена из мелодрамы - следом должны прозвучать требования режиссера переиграть сцену, потому что зритель в это никогда не поверит. А хуже всего то, что Аму искренна в каждом произнесенном слове, в каждом жесте, в каждом взгляде этих чистых и наивных глаз, которые верят только в лучшее. Значит проблема только во мне. Впрочем, как обычно. Говорят, если сто раз задать один и тот же вопрос, подразумевающий конкретный ответ, то на пятнадцатый раз тебе захочется ответить совершенно по-другому. «Ты любишь меня? - Да. Ты любишь меня - Да. Ты любишь меня? - да. Ты любишь меня? - да. Ты любишь меня - да. Ты любишь меня - конечно. Ты любишь - люблю. Ты - я люблю тебя. Ты любишь меня - да, да, да, сколько мать твою я еще должен это повторить?!» День догорел очень быстро, алым пламенем лизнув горизонт и очертания небоскребов. А ночь опустилась на город плотным черным бархатом: ни звезд, ни луны за дымкой сероватых облаков, лишь тусклые фонари прорезали тьму тонкими полосами бездушного искусственного света. Аму уснула очень быстро: едва коснувшись головой подушки, безмятежно. Ее можно понять: этот день для неё стал прекрасным воспоминанием, тем, которые не разбирают по косточкам каждую ночь в полудреме, заставляя представать перед судом из собственных сомнений и страхов. Я уснуть так и не смог - не умею засыпать раньше рассвета. Не умею засыпать в принципе. Оставалось лишь глядеть на её спокойное лицо, освещенное едва пробивающимися сквозь шторы светом фонарей. Их раскаленные пульсации оставляют на розовой ткани алые пятна липкой карамели. Я смотрю на них, но когда резь в глазах усиливается, смаргиваю боль и перевожу взгляд на темный потолок. Сегодняшний день - неизбежность; каждое сказанное слово - на душе высеченная кровоточащая рана. Хочется никогда не трогать их, позволяя зажить и стать шрамами. Хочется сорвать тонкие коросты, разворотить еще сильнее, запустить пальцы в самое нутро, разломать кости и разорвать мышцы, залить всё кровью, такой же горячей и липкой, как чертова карамель. Музыка это не звучание хаотичного порядка нот. Музыка - это неуловимые мгновения тишины между звуками. Значит и любовь это не чувство; а пустоты в душе между нагромождениями других чувств (ядовитых химических реакций на внешние раздражители). Саморефлексия - дар небес; саморефлексия - проклятье. Не находя возможности довольствоваться яркими фантиками внешних событий, пытаешься залезть вглубь себя в поиске истины, собственного восприятия происходящего вокруг, пропущенного через призму травм; особого звучания струн собственной души, а натыкаешься лишь на пустоты. Тишину между нотами. Мои пустоты оказались наполнены липкой карамелью-влюбленностью. Если бы душу можно было почистить, я бы выскреб все до бездушной хлорированной чистоты. А после залил химикатами, выжигая то, что позволяет чувствовать. Если бы люди могли выбирать, кого им полюбить, я бы никогда не любил. Культурный код восхваляет любовь, возводит её в абсолют чувств, придумывая сотни прекрасных метафор и сравнений, но…карамель. Липкая, приторная, ярко-красная карамель. Проблема не в чувствах. Сердце горит и плавиться, облитое карамелью, липнет к чужим пальцам, ищет приют в чужой груди. Оно давно предало меня, отдаваясь на чужую волю и порицание. Порой мне кажется, что я могу раскрыть грудную клетку, вырвать его и вручить ей, подобно купленному на ярмарке яблоку в карамели. Аму будет сжимать его в ладонях: все еще горячее, покрытое ярко-алой кровью-карамелью, размеренно бьющееся ради нее. Только в её руках оно смотрится на своем месте. Она вольна делать с ним всё, что хочет: раздавить, уничтожить - я смиренно приму любое её действие как благословение небес. Терять себя вот так - быстро, безвозвратно и томительно-страшно. Терять себя вот так - желанее всего на свете. Должно быть, она даже не осознает, какую власть имеет надо мной. Проблема в собственной ничтожности. Проблема в том, что как только я пытаюсь осмыслить то, что болит и ноет в глубине, пытаюсь соскрести со стенок кипящую в пустотах души вязкую карамель, придать ей форму и обозначить определенностью с помощью слов, всё это теряет какой-либо смысл. Слов слишком мало. Они поверхностны, невыразительны; они ограничивают и запирают тебя в рамки. Когда у чувств появляются явные определения: «страх», «печаль» или «радость» - они упрощаются и сводятся к единому знаменателю. Но что делать, если горящий пожар внутри нельзя описать всего одним словом? Это сложная смесь из запретов и желаний, гордиевой узел собственных травм, воплощенный в одном человеке. Нечто, не имеющее названия и причин. это - нечто глубже, серьезнее и болезненнее, чем «любовь». нечто непостижимое. то, с чем люди преклоняли колени пред алтарями богов, вознося свои молитвы богам. слепая необоснованная вера в чудо. Мои молитвы давно сосредоточены на кончиках чужих ресниц, а вера - в неуверенных смущенных улыбках. Богов не выбирают, любовь тоже; любят не за что-то, а вопреки. Вопреки всему, что делает тебя самим собой. Я люблю Аму сильнее всего на свете; также сильно, как и яблоки в карамели. Я ненавижу яблоки в карамели.