- - -

      На Тир-Фради наступает весна.       Этот беспощадный завоеватель захватывает остров быстро и неумолимо. Пышно расцветают боярышник и дикий персик, солнце ласкает землю непривычным жаром, а птицы сходят с ума, устраивая бесконечные концерты.       В малой столовой настежь распахнуты окна, но Лорин всё равно душно. Она мысленно клянёт узкие вороты нижних платьев и жёсткие крылья ребато . Она почти всерьёз думает о том, чтобы перейти на одежду островитян — мягкую, не сковывающую движений.       Нельзя. Не сейчас.       Через год или два ей, быть может, и простят подобную экстравагантность, но пока Лорин де Моранж должна выглядеть в глазах окружающих оплотом стабильности, воплощением старых добрых времен — и потому она продолжает истязать себя привезенными с Гаккана нарядами.       Лорин усмехается и потирает кончики пальцев, которые в последнее время часто немеют — неудивительно, если всё время сидеть за письменным столом, не разгибая спины. Нужно меньше времени проводить в кабинете со свечами и чаще выходить в сад. Но как тут выкроить время на прогулки, когда безумие Константина едва не разрушило этот город? Да и не только в безумии дело... Этот вспыльчивый избалованный мальчишка за несколько месяцев своего управления успел испортить больше, чем ожидалось. Сейчас Лорин вернулась на своё место, однако расстановка сил на острове изменилась кардинально. И старой метле приходится мести по-новому, ведь от этого зависит благополучие в Новой Серене, а её процветание — единственное, что по-настоящему волнует Лорин.       Она отсылает письма, пересматривает документы, встречается с навтами и негоциантами. Она устаёт — гораздо больше, чем прежде. Так много дел, так мало времени... Приходится смириться с тем, что ей уже не двадцать, и бодрствовать сутками уже не получается; ей чаще нужны передышки.       Неожиданно для самой Лорин такими передышками становятся встречи с леди де Сарде.       Поначалу Лорин встречалась с ней из осторожности: как известно, врагов стоит держать ближе, чем друзей, и она наблюдала. Следила. Готовилась к возможному противостоянию, если что-то пойдёт не так. Но эмиссар после всех этих безумных недель не хочет ничего, кроме покоя; кажется, она подсознательно цепляется за леди Моранж, как за последний осколок того старого, привычного мира... Это не слишком хорошо говорит об уме де Сарде, зато Лорин наконец-то расслабляется. И уже не думает над каждым жестом и словом. Всё чаще приглашает госпожу эмиссара на ужин. У них схожие вкусы в еде, поэтому нет нужды изменять своим привычкам — вполне достаточно приказать подавать свои любимые блюда.       Их разговоры за столом не касаются слишком серьёзных тем, но всегда увлекают.        «Мне очень нужен ваш совет касательно эмиссара Сахина, леди Моранж!»       «Что вы скажете об условиях обмена с племенами? Они кажутся выгодными, но я, возможно, что-то упускаю?»       «Как вы думаете, леди Моранж...»       Лорин отвечает развёрнуто и, как правило, честно; она даже делится с де Сарде итогами многолетних наблюдений и размышлений. В первый раз это выходит почти случайно, и Лорин быстро прикусывает свой чересчур болтливый язык — но в реакции де Сарде нет настороженности, только чистый интерес и немного восхищения.       Её искренность подкупает Лорин. Возможно, даже немного льстит, заставляя чувствовать себя мудрой наставницей... Этот ужин тоже мог бы быть приятным, если бы Лорин была вымотана чуть меньше. Но её слегка подташнивает от усталости, в висках гудит. Ей знобко и одновременно душно, и затейливо приготовленные поваром блюда не вызывают аппетита — только отвращение. Свежайший галантин отдаёт тухлятиной. Вишисуаз слишком жирен и пресен. Мягкое бланманже кажется слизью. И даже чай, эта отвратительная травяная горечь... Раньше она любила крепкий, дочерна заваренный чай, бодрящий и прочищающий мысли. Сейчас же малодушно думает о том, чтобы добавить в него сахар и сливки.       Кажется, де Сарде замечает её состояние, потому что больше не обсуждает блюда и не заводит привычную застольную беседу. Только советует вполголоса:       — Попробуйте хотя бы десерт. Очень нежный, как облако. Ваш повар превзошёл самого себя.       Лорин вымученно улыбается. И чтобы не показать себя совсем уж неучтивой хозяйкой, переводит разговор на недавнюю поездку своей визави к вождю Уллану. Кажется, в этот раз эмиссар прожила в деревне Вигнамри почти десять дней?       — Да, это было... познавательно. Знаете, леди Моранж, чем дольше я нахожусь здесь, тем сильнее проникаюсь обычаями островитян. — Де Сарде задумчиво крутит в руках вилку. — Временами они кажутся дикими, но в то же время в них есть нечто... подлинное. Искреннее. Вы не находите?       Лорин вяло кивает. Она бы с удовольствием обсудила традиции местных жителей, которые вызывают у неё неподдельный интерес, но сегодня у неё совсем нет на это сил. Болит голова, в глаза словно насыпали песка и огоньки многочисленных свечей слепят почти до слёз.       — Взять, к примеру, привязанности... — продолжает де Сарде, так и не дождавшись её ответа. — У нас любят говорить, что кровь гуще воды, только кто на самом деле в это верит?.. Я отписала в Серену обо всём, что произошло, об экспериментах доктора Асили, но признайтесь: вы ведь тоже не думаете, что это будет иметь какие-то последствия? Возможно, дядя предпримет демарш против Мостового Альянса, возможно, даже выторгует у них какие-то преференции... И это всё! Всё, чего стоит жизнь Константина! — последние слова она почти выплёвывает, впервые, кажется, позволив себе такое откровенное проявление чувств.       — Князь — опытный политик, — уклончиво отвечает Лорин и всё-таки отковыривает ложечкой бланманже. — Он сделает то, к чему его обязывает положение. В конце концов, на его плечах лежит нелёгкое бремя. Власть...       Де Сарде смотрит на неё, не мигая. В голове Лорин, несмотря на усталость — а может, именно благодаря ей — крутится странное сравнение: такие глаза могли бы быть у готовой спикировать досантаты.       — Всего лишь власть, — тихо говорит эмиссар, как будто бы даже с жалостью. — Вы тоже не понимаете, верно? Мать Сиоры любила своего мужа. Когда он погиб, она не остановилась ни перед чем и развязала войну, стоившую ей жизни. И жена предыдущего Верховного короля поступила почти так же. Око за око. Это личные счёты, леди Моранж, гораздо более личные, чем те, к которым привыкли мы.       — Звучит так, словно вас это восхищает.       — Верно. Меня это восхищает. На Гаккане подобное назовут варварством, но разве не так выглядит подлинная привязанность? Та, что сильнее здравого смысла, сильнее выгоды и целесообразности. Вот вы, леди Моранж, понимаете, что значит иметь кого-то, ради кого вы бы убивали и страдали, ради кого поставили бы на кон всё?       Лорин медлит с ответом. Такого человека у неё не было. Но у неё была Новая Серена, её детище, её лучший проект, и ради неё, ради благополучия этого города, она оказалась готова на всё — предать, украсть, убить...       — Понимаю, — наконец говорит она. И это чистая правда.       Де Сарде едва заметно кивает, прикрыв глаза, и чему-то улыбается.       — Через два дня я отбываю в Серену, — вдруг говорит она.       Лорин уже знает об этом от младшего секретаря, который за небольшую плату готов сообщать ей содержимое писем эмиссара. Но всё равно вежливо удивляется и непритворно — почти — огорчается:       — В самом деле? Печально лишиться вашего общества так скоро, леди де Сарде.       — Да, мне тоже жаль, что я не могу позволить себе остаться немного дольше.       Это самое "немного дольше" звучит как-то странно, не фальшиво, но... странно. Лорин даёт себе обязательство обдумать фразу, когда отдохнёт.       — Возможно, вам стоило бы дождаться итога переговоров с кланами.       — Увы. Но у меня нет возможности задержаться ещё: со мной поедут несколько doneigada, которые любезно согласились помочь нашей земле... если сумеют. Мы можем только молиться Пресветлому, чтобы у них всё получилось, и эпидемия малихора прекратилась.       Лорин благочестиво осеняет себя знаком Люминуса.       — Надеюсь, так и будет. Эта чудовищная болезнь унесла уже так много наших близких... прошу прощения, де Сарде...       — Да, — глухо отзывается та. — Это было очень тяжело. Когда заболела мама... Мы до последнего не верили, что это малихор. Она отговаривалась, уверяла, что просто устала... что у неё просто затекли ноги... просто повар неудачно приготовил суп...       Лорин кивает, почти не вслушиваясь в слова собеседницы. И вздрагивает, когда их смысл всё-таки до неё доходит — во всей холодной, беспощадной неприглядности.       — Вы ведь знаете эти симптомы, леди Моранж? Усталость и онемение ладоней и ступней. Потом тошнота. Потом человек начинает избегать яркого света. Потом приходит жар и боли... иногда судороги. Язвы, слепота... — Голос де Сарде звучит мерно, как прибой у причала. — Агония может растянуться на недели. Медленная, мучительная, очень некрасивая смерть.       От того, с какой напевной благостью произнесены последние слова, Лорин пугается по-настоящему: до холодного пота, до судорожно трепыхающегося сердца. Воздуха в комнате словно становится меньше, и она невольно тянется к вороту платья.       — Вы... — голос хрипит, — сохранили отраву Асили!       Мысли мечутся перепуганными птицами. Как, когда?! Подкупили кого-то из слуг, или запугали, или... Еда?.. Нет, она бы заметила! Тогда, неужели...       Лорин смотрит на чайник так, словно в нём свернулась ядовитая змея. Её любимый чай. Темная горечь, в которой легко спрятать отраву.       Де Сарде, словно в насмешку, отпивает из своей чашки. И улыбается.       — Какие странные у вас фантазии, леди Моранж. — Такой равнодушный тон, будто они обсуждают погоду! — Что ж, бремя доказательства лежит на обвинителе, верно?       У Лорин противно тянет под ложечкой: именно это сказала бы она сама, вздумай де Сарде явиться с ней с обвинениями. Те же слова, то же ленивое безразличие в интонациях. Она ведь даже представляла себе подобный разговор, уверенная, что эмиссар будет искать доказательства — и конечно же, не найдёт: Лорин привыкла заботиться о мелочах.       Но де Сарде оказались не нужны доказательства — для мести ей хватило и подозрений.       — Это так печально, не правда ли? — с тихим смешком говорит та. — Малихор можно вылечить, вы даже знаете способ... как вы думаете, леди Моранж, кто-то здесь, на Тир-Фради, посмеет провести ритуал для вас? После того, что произошло с Константином?       На самом деле ответ не нужен: они обе его знают. Нет. Никто не посмеет. Не после того, как сошедший с ума гакканец, получивший связь с островом, едва не погубил всех...       У Лорин нет ни единого шанса.       Оценить простоту и жестокость мести леди Моранж в состоянии. Она бы даже поаплодировала коварству де Сарде. Если бы могла.       Какое странное ощущение: осознание неотвратимой смерти. Она ещё жива и будет жить какое-то время. Месяцы, может, даже полгода. И вместе с тем Лорин де Моранж уже мертва — и это так же верно, как если бы её ударили кинжалом в сердце.       — Я не буду желать вам жить и здравствовать, леди. — Голос поднявшейся из-за стола де Сарде звучит глухо, или, может, это шумит в ушах у Лорин. — Но одно пожелание у меня для вас всё же есть.       Ей не хочется слышать новых насмешек. Ей хочется рыдать, проклинать, кричать, ведь это так несправедливо — сейчас, когда Новая Серена снова под её рукой!.. И все же у Лорин хватает сил вздернуть подбородок и улыбнуться дрожащими губами:       — Какое же, эмиссар?       Де Сарде отвешивает ей короткий поклон, вроде тех, которыми в Серене обмениваются противники на дуэли. В её глазах — по-звериному желтых глазах урожденной островитянки — мерцает странная смесь ненависти и уважения:       — Умирайте медленно.