***

С убийством папани возникла загвоздка. Доффи не говорил сопливому и его прихлебалам, но у него с детства была… боязнь крови. В пять он на спор с противным кузеном пролез в больницу: издалека они видели, как привезли Святых, столкнувшихся в нижнем мире с пиратами, а вскоре по всем беседкам шептались, что это неслыханная дерзость, кого-то из Ди поминали, жуть как интересно. Но от увиденного в палатах Доффи так прихуел, что двигаться не смог. Обзор пестрел открытыми переломами и дряблыми животами, дырявыми, как сыр, который подавали на завтрак. Жуткое месиво из нежного тенрюбитского мяса, потрохов и желтоватых костей; багрово-синюшные распухшие гематомы на руках и ногах походили на ядовитые грибы. Тут и там – лица, разрезанные знаком Весёлого Роджера, в обрамлении обгоревших волос и пуховых подушек, непонятные жидкости, вытекающие через трубки, и — кровь. Много, очень много крови, яркой, тёмной или запёкшейся почти чёрной блестящей коркой. Доффи так впечатлился, что с тех пор не убивал рабов своими руками, да и вообще, предпочитал слушать их муки, а не смотреть на них, а затемнённые очки носил, чтобы поменьше видеть укладывающего его на лопатки дерьма. Помогало так себе. Но папашу стоило убить. И никому он это доверить не мог — не братцу-слюнтяю же. Тот был удивительно небрезглив и любознателен, в любую клоаку мог сунуть руку, или ногу, или нос, но вряд ли нажал бы на спусковой крючок. Доффи нажал. Выстрел прогрохотал в ушах, и на него брызнули тёплая липкая кровь и мозги. Доффи подурнело, он опустил револьвер и отшагнул, стараясь не дышать глубоко. Папаша завалился на грязный пол, Роси завыл сиреной. — Папу-то за что?! — голосил он, размазывая слёзы и сопли по лицу. Доффи сжал зубы и зажмурился. Резкая вонь испражнений не улучшала самочувствия, и удовлетворения он не чувствовал. Только раздражение и усталость. И желание прилечь в обмороке. — Так надо было! Он мудак. Хуёвый отец и хуёвый муж, маму угробил. Жизнь нам испортил! Роси, посмотри, где мы живём? И это разве жизнь? Это пиздец! Мама умерла, и мы сдохнем, если... — На хуй иди! — гундосо проревел братец и, сгребя в горсть багровые сгустки и мозги из развороченной наружу лобной кости (отвернись, отвернись, отвернись, не смотри!), швырнул это в Доффи. Прилипший взглядом к ране, Доффи пошатнулся, острый, мучительный спазм скрутил подреберье, согнул пополам, и желчь с остатками гнилых овощей и хлеба попросились наружу. Выворачивало его с минуту — желудок не желал униматься, пустой и словно намотанный на позвоночник. От рвоты слезились глаза, жгло в носу и горле. Триумф справедливости над мудаками был какой-то… не очень триумфальный. Понадобилось полчаса, чтобы прийти в себя. Доффи на карачках выполз наружу и долго сидел, подпирая дверь спиной и положив револьвер на колени. Тёплый металл и запах пороха успокаивали. Притихший братец всхлипывал и икал. Отец был мёртв. Доффи приоткрыл дверь и громко зашептал: — Роси, мы не утащим его вдвоём на Мариджоа. Я думаю, голова для доказательства, что предатель сдох, тоже сойдёт. Придётся пилить. Тебе. Роси взвизгнул и подскочил на хлипкие ноги, чудом не навернувшись. — На-а-а-ахуй иди! — заорал он, вытаращив опухшие и заплаканные глаза. Вот же ж. Дети как выучат бранное слово, так и кидаются им направо-налево! — Это ты у меня пойдёшь, пешком до Мариджоа, если не прекратишь… — На ху!... — Завались! Заткнись, Роси, слышать тебя не хочу! — Он швырнул в братца револьвер. Не попал, оглох от плача — и сам разрыдался. От бессилия. От злости. От одиночества. Без отца было легче, но и почему-то херовее. Роси заткнулся. Да так на удивление хорошо, что следующие четырнадцать лет Дофламинго его голоса ни разу не слышал. *** Сопливый в котелке смотрел на них, замызганных и зарёванных, и жевал губу. — Отпилить голову твоему отцу и помочь донести до Мариджоа? — Тц, да, — огрызнулся Доффи, потирая грязную щеку. Чего непонятного? Раз дал револьвер, значит, тоже в деле. Или трусит? — А сам ты крови боишься? — уточнил сопливый, косясь на странный уродливый фрукт на столе, и голос у него… без хихиканья и заискивающих ноток был. Задумчивый такой. Недовольный. Вот смерд! — Хм, — Доффи, хмурясь, обтёр руку об остатки штанов. — Роси не боится. Но он дурак и слабак. Высоченный долговязый мудак в эполетах начал ржать, хлопая себя по ляжкам, а тот, что с палкой и причёской «мой ночной горшок» — это Роси его так обозвал, Доффи наконец-то оценил меткость описания — стал ухмыляться, явно сдерживая смех. На самодовольной роже с приклеенным к челюсти ломтем колбасы это выглядело обидно и мерзко. Хотелось жрать. — Вот тебе и король, старина Требол! Пиздец, а! — Заткнись, Диаманте. Стоявший рядом с Доффи братец сочувственно глянул и улыбнулся щербатым ртом. Молочные зубы у него как раз активно выпадали. И рот кровил. Тьфу, даже родной брат его мучил и подставлял, чёртов предатель! — Давайте отдадим дьявольский плод сопляку, — подала голос «колбаса». — Будет руками и ногами Доффи, пилить несогласных. Оп — и… — И глазами? — веселясь, перебил верзила… Диаманте, да? Доффи запомнит. С памятью у него никаких проблем нет. Сопливый тяжело вздохнул и сел на скрипнувший от такой туши маленький стульчик. Роси уткнулся лбом Доффи в плечо и сжал рубашку на его спине; их обоих потряхивало от усталости и голода. Доффи потрепал братца по волосам, как щенка. У него есть Королевская Воля. И револьвер. Они справятся. — Ну что ж. Из любой ситуации есть минимум два выхода, запоминайте, молодой господин. Избавиться от травмы или, хе-хе, компенсировать её чем-то равноценным. Что скажете, м-м? Доффи половины слов не понял, но выбор за него сделал Роси. Пока Требол деловито развивал мысль, которая всё тянулась и тянулась, как его сопли, Роси подкрался к столу и сожрал этот их… плод. Потом его стошнило прямо на Доффи — от горечи фрукта и страха, вроде как, но было поздно. Плод Нити-Нити на десятилетия обрёл своего хозяина. *** Привычка посылать на хуй у Росинанта сохранилась, вопреки ожиданиям Дофламинго, что он подрастёт и поумнеет. С «поумнеет» тоже оказалось не так всё однозначно. Росинант почти не убивал и вообще не разговаривал, зато выучил такое количество способов коммуникации, что договориться мог с кем угодно о чём угодно. Даже с морским дьяволом. К досаде своей избавиться от травмы Дофламинго не удалось, зато к решению задачи он подошёл творчески и с умом. Ха! Десятки способов убивать на расстоянии, доводить до самоубийства, заставить страдать морально и психически, заставить своими руками разрушать здоровье, жизнь, семью, бизнес. Как за ниточки дёргать. Врали те, кто говорил, что дьявольский фрукт определяет сущность человека, рихтует под себя. Дофламинго ловил кайф на грани оргазма, никакие яды, травы и наркотики его так не штырили, как власть, манипуляции и собственный кукольный театр. А вот братец силой фрукта редко пользовался, часто только в небе болтался: говорил, там ноги не нужны и он свободен как грёбаная птица-альбатрос. С хера ли альбатрос, Дофламинго не понял, но один раз приказал взять его высочество с собой. Братец был психом. Роси вообще берегов не видел! Кувыркался в воздухе и совершал такие пируэты, что Дофламинго блевал потом дальше чем видел ещё сутки. У них вообще выражение братской любви застряло на двух вариантах: обматерить или заблевать. «Хорошая фраза. Мощная! Вот как ты любишь, Доффи, — корябал на салфетке Росинант, зажав сигарету в зубах и сыпя пеплом в бадью с салатом. — Ты посылаешь человека на хуй — к роду своему, чтобы он одумался и пошёл по правильному пути. Здорово, да?» Дофламинго хмыкнул и глотнул из бутылки. На бочке под тентом солнце не так пекло, а солёные брызги приятно целовали ноги. И братец со своими… способами коммуникации в кои-то веке не бесил. — Врагам ты тоже это объясняешь? Мудацкую ухмылку на размалёваном лице Дофламинго одобрил смехом и потрепал Роси по волосам. *** — На хуй идите все, — зло прощебетал маленький пятнистый гриб, обмотанный вязанкой гранат. Дофламинго с интересом уставился на чудо-юдо, свесив голову с подлокотника трона, на котором он лежал поперёк, болтая ногами. Росинант сидел рядом, на спинке, как на жёрдочке, и в таком положении они часто принимали гостей и партнёров по бизнесу, играя, как говорил возлюбленный братец, «в хорошего и плохого дозорного». Но никто ещё не начинал разговор так! Росинант промахнулся огоньком зажигалки мимо сигареты, зашипел, тряся обожжённой рукой. Дофламинго лениво похлопал его по затлевшей на колене штанине. — Доффи, — прокаркал Росинант, глубоко затянувшись, и вздрогнули все. Даже гриб. Дофламинго оторопел и спустил с носа очки. — Доффи, — повторил братец и ткнул в сторону гриба сигаретой. — Он знает волшебные слова! И вылитый ты в детстве. Давай его возьмём, а? *** ... привычные способы коммуникации Росинанту с Ло не помогли — зато от привычки посылать на хуй он избавился вслед за немотой и даже пиздил охотнее всяких кретинов, разевающих пасть на его поганку. Хорошее приобретение, посмеивался спустя три года Дофламинго, отыскивая братцу Опе-Опе для Трафальгара Ди Ватер Ло. Этот больной и вредный ребёнок, пока его приручали и обучали, избавил его от страха крови. Экспериментатор хренов! И про чувства словами через рот, а не желудочный сок, всех научил. К тому же, выражать любовь, гнев и радость одним словом «бля» ребёнку потомственных врачей оказалось неэффективно. Нет, они с Роси, конечно, сначала по-старинке... Но итог не понравился всем троим. Способы коммуникации были бесконечны.