мы здесь

Последние несколько месяцев были страшнее ада. Последние несколько месяцев и были самым настоящим адом. Иногда Эрис казалось, что она и сама начала слышать песню, горькую и озлобленную, зовущую в пучины. Наяву и даже во сне, когда искала подсказки в Тени. Кожу обдало неприятным холодным воздухом — и это пронзительное постоянное жужжание на задворках сознания прекратилось. Она даже не была против внезапной несильной, но все равно неприятной боли в левой руке. Точнее, фантомной боли. — Венан… — родной голос Соласа вернул ее обратно в настоящий момент. Эрис заглянула в его грустные бездонные глаза. Она провела рукой вниз по его спине и, найдя ладонью его ладонь, крепко сжала. Солас рвано вдохнул, не в силах найти в себе ни слов, ни сил сдерживать эмоции. Он обхватил обоими руками ее ладонь и поднес к своим губам, целуя. Словно она была самым драгоценным и хрупким существом на планете, словно он верил в ее реальность. Словно он хотел извинится за всю ту боль, что причинил ее — и до сих пор причинял. Она видела это в его взгляде, в его мокрых глазах и слышала в дрожащем дыхании. Он не взял ее руку, когда они проходили сквозь Завесу. Хотя всего несколько мгновений до этого он сжимал ее ладонь так, будто никогда не собирался отпускать. Она чувствовала то же самое — что его прикосновения это самое естественное, правильное ощущение в ее жизни, и что она едва хотела жить без них. Он не взял ее за руку, потому что боялся. Потому что не верил. Он давал ей последний шанс оставить его, предать. И он, она уверена, был бы ей благодарен за то мгновение счастья, что она ему подарила, пообещав быть с ним навсегда. Он любил ее так, как она и не могла себе вообразить — это правда. Его любовь обжигала, была слишком… абсолютной — все-таки, древние эльфы все чувствовали по-другому, сильнее. Но его сомнения в ее чувствах ранили до глубины души, до слез, до злости. Она быстро прогнала свою уязвленную гордость. Сейчас им обоим нужно было совсем другое. Эрис выпустила свою руку, положив ладонь на его щеку. Солас сразу же поддался ее ласке, прикрывая глаза. Словно котенок… Волчонок? Она мягко улыбнулась своим мыслям и его беззащитной нежности. Большим пальцем она гладила его по щеке, смахивая слезы. По ее щекам тоже катились слезы. Его руки переместились к ней на талию, притягивая ее ближе. Эрис не успела дотянуться левой рукой до его плеч, чтобы обнять его в ответ, прежде чем он прижал ее к себе так сильно, что она уже не могла двинуться. Ее рука застыла у него на груди. Будь это настоящая рука, а не деревянный протез, она смогла бы почувствовать его сердцебиение. Быстрое, лихорадочное, как и ее собственное. Им так много нужно было друг другу сказать, им так хотелось поговорить, но они не могли найти нужных слов, не хотели прерывать тяжело заработанное тихое мгновенье покоя. Солас не волновался сейчас ни о чем, кроме нее. Сейчас она была для него центром мира, его единственной частью. Эрис тоже расслабилась, сосредотачивая все свое внимание только на нем и на своих чувствах. Ее больше не волновало в этом мире ничего — словно неподъемная гора пропала с ее плеч, словно все проблемы мира в миг исчезли. И в этом была своя правда. Она больше не была Леди Инквизитор Лавеллан, Вестницей Андрасте. Он больше не был Ужасным Волком, Несущим Кошмары. Здесь, обнявшись, стояли только Эрис и Солас. И они могли бы простоять так, наверное, целую вечность, всматриваясь друг другу в глаза, вдыхая родной запах. Но недавно закончившаяся битва оставила их практически без сил. Эрис тихонечко засмеялась, почувствовав, как Солас начал неосознанно наваливаться на нее. Она аккуратно помогла ему сесть на серую прохладную землю. Только сейчас она смогла ненадолго оторвать от него взгляд и быстро осмотреться. Они были в Тени. Другой, не из ее снов. Даже не такой, в какой она была физически. Сама Тень здесь ощущалась агрессивно, пыталась залезть в голову, прочитать мысли, вывернуть душу наизнанку. Сейчас этому влиянию еще можно было сопротивляться без труда, но Эрис отчетливо чувствовала, как влияние Тени медленно, но неуклонно нарастало. Пока это можно было игнорировать, но довольно скоро этому проникновению вовсе не получится сопротивляться. Солас создал клетку для богов, которая питается сожалениями. И сейчас они оказались здесь, вместе. У них на двоих была вечность сожалений, но надежда внутри нее уверяла, что все будет хорошо, что они не будут здесь навсегда. Может быть, немного наивно, но сейчас они были друг у друга, а значит могли преодолеть все. Ничто больше их не разделит, их любовь справится со всем. — Ир абелас, ма венан, — тихим хриплым голосом прошептал Солас, утыкаясь в изгиб ее шеи и снова притягивая ее к себе как можно ближе. За что он сейчас извинялся? За то, что слишком устал и больше не мог стоять? За то, что позволил ей пойти с ним сейчас? За то, что оставил ее тогда? За то, что не мог ее не любить? За все это сразу? Она обняла его в ответ, аккуратно поглаживая его по дрожащей спине, покачиваясь. Она позволила своей магии аккуратно течь сквозь нее, не столько исцеляя его раны, сколько пытаясь успокоить, облегчить душевные страдания, передать ему всю свою любовь. — Ар лат ма, венан, — прошептала она в ответ. Потому что это было все, что было важным в этот момент. Потому что это был ответ на все его переживания. Она аккуратно отстранилась, чтобы взять его лицо в свою ладонь и заглянуть ему в глаза, — Ар лат ма, — повторила она чуть громче и увереннее, не разрывая зрительного контакта. Она поцеловала его в лоб, поцеловала его веки, щеки, кончик носа, после каждого поцелуя повторяя эту фразу, и, наконец, в губы. Он встретил ее на полпути, целуя ее настойчиво, ненасытно и мокро. Их губы соленые от слез — и от крови архидемона, напомнила она себе. Их предыдущий поцелуй был по сравнению с этим скромным соприкосновением губ. Они оба скучали друг по другу безумно все эти восемь, десять лет. И они не могли выразить это словами, но надеялись передать поцелуем. Он прижался сильнее, призывая ее приоткрыть рот. Она улыбнулась сквозь поцелуй. Не желая отдаваться ему совершенно без боя, прикусила его нижнюю губу, слегка оттягивая. Ответом ей стал довольный полустон. Солас запустил одну руку ей в волосы, еще больше растрепывая и без того разрушенную битвой прическу. Он не давал ей отстранится ни на секунду — не то, чтобы она хотела. Его язык исследовал ее рот, жадно вспоминал ее, снова впитывая ее как в первый раз. Их самый первый поцелуй тоже был в Тени. Но он был и в половину не таким отчаянным и дурманящим — возможно, она просто уже забыла, возможно, сейчас она была слишком опьянена радостью. Легкие начало жечь от недостатка воздуха, но это их не волновало. Они хотели больше, больше, больше. Они не хотели отстранятся друг от друга ни на секунду. Все в мире совершенно перестало иметь значения. Они нашли все, что им было нужно. Эрис отстранилась, тяжело дыша. Солас недовольно попытался последовать за ее губами, поймать их обратно, но она остановила его ладонью. — Нам нужно снять доспехи, — прошептала она с улыбкой. Избавиться от них было наслаждением. За последние несколько месяцев они словно вросли в ее кожу — иногда она даже спала в них, потому что боялась. Боялась задержаться даже на секунду в случае необходимости. Когда они отложили свои боевые одеяния, оставшись только в нижних робах, она вновь позволила ему ласкать свои губы, позволила ему аккуратно положить себя на землю и нависнуть над ней. Она закинула руки ему на шею, тоже надавливая ему на голову, не давая отстранится. Ее ноги инстинктивно обхватили его. Солас наконец отпрянул от ее губ — не без ее недовольства — чтобы продолжить вспоминать ее губами. Оставляя дорожку мокрых поцелуев по линии подбородка вниз. Эрис выгнула шею, прикрывая глаза от наслаждения, давая ему больше, давая ему тихое разрешение на продолжение. С ее губ сорвался тихий стон и — Солас внезапно отпрянул. Она открыла глаза и недовольно посмотрела на него, выгнув бровь. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он с напускной твердостью, отводя виноватый взгляд. Его возбуждение очевидно, не только по его прижатым и покрасневшим ушам. Теперь он внезапно решил себя так вести? Эрис была готова задохнутся уже от возмущения. Он все так же находил идеальную причину отказать ей — и себе. Тогда, десять лет назад, она всегда сдавалась, не желая давить на своего возлюбленного мага-отступника своим авторитетом, но теперь они были на равных. И ей, честно говоря, было все равно, что в этот раз правда действительно была на его стороне. Хотя, скорее, это ему нужно было отдохнуть. В любом случае, как отказать себе в этом маленьком эгоизме? — Нет, — уверенно возразила она, — Сейчас я хочу, мне нужно любить тебя, — она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, — Не отказывай в этом себе. Эрис протянула руку к его лицу, стирая краем рукава дорожку слез с его щеки и кровь архидемона с его губ. Только сейчас мысль об опасности этой субстанции вернулась к ней в голову. Но спокойствие Соласа успокаивало. Он повторил ее жест, пальцем стирая с ее губ капли крови. — Я хочу тебя, — прошептал он, прислоняясь лбом к ее лбу. Она улыбнулась игриво, переместив руку к его покрасневшему уху, аккуратно поглаживая мочку. — Я здесь, — выдохнула она, прикрывая глаза, снова давая ему разрешение. Мы наконец здесь, вместе. Он затянул ее в еще один поцелуй, менее хаотичный, но головокружительно нежный. Эрис ахнула, почувствовав, как его руки начали нетерпеливо стягивать с нее оставшуюся одежду. Когда он снял с нее штаны и нижнее белье, она сначала захотела наигранно возмутиться его нетерпеливости, но решила позволить ему — на этот раз. В конце концов, ее желание было не менее безумным. Она лежала под ним абсолютно обнаженная и разгоряченная, без толики стыдливости. Ей нравилось, как он смотрел на нее, как впитывал ее образ. Солас аккуратно, подушечками пальцев провел по ее лицу — там, где когда-то был валласлин, — и она льнула к его трепетным прикосновениям. — Ты прекрасна, — его взгляд полон нежности и Эрис готова растаять в нем, раствориться в его любви, позволить себе стать его частью. Солас убирает прядки рыжих волос, всматриваясь в ее лицо как в первый раз. Ах. Он впервые видит ее такой. По-настоящему обнаженной, без метки на лице. Но теперь вместо этого на ее лице виднелись морщины. Большая часть из них, как и несколько поседевших прядок, появились совсем недавно. Что-то неприятное кольнуло в ее сердце, но она притворилась, что не заметила. Однако взгляд его устремился дальше. На то, что еще он забрал у нее — в этот раз с сожалением. Нежность в его глазах сменилась такой необъятной виной. Он неуверенно провел по границе, где ее кожа переходила в деревянный протез. Его губы сжались. Он всхлипнул, вдохнул, будто хотел что-то сказать, но слова не пришли к нему. — Венан, — позвала она, рукой притягивая его лицо ближе, заставляя отвлечься, — посмотри на меня. Я люблю тебя, — сказала на вкрадчиво, заглядывая в его глаза и накрывая его губы своими, прежде чем он опять начнет печально извиняться. — Ар лат ма, венан, — прошептал он в ответ. Она рассмеялась, чувствуя, как волна тепла накрывает ее сердце, чувствуя себя счастливой. Она едва успела открыть рот, чтобы ответить, как его губы снова накрыли ее. Горячо, страстно. Солас пробежался языком по ее губам, прежде чем проникнуть внутрь, лаская. Она с радостью ответила ему, переплетая их языки, цепляясь рукой за его плечи, углубляя поцелуй настолько, насколько это было возможно. Его руки свободно блуждали по ее спине, прижимая ее ближе. Воздух между ними снова накалился, легкие приятно жгло. Он отстранился, чтобы полюбоваться ее раскрасневшимся лицом и влажными губам, услышать их общее сбитое, рваное дыхание. Ее взгляд не отрывался от его пухлых губ — ах, она могла целовать их целую вечность, и ей все равно было бы недостаточно. Легким движением — потому что он не сопротивлялся, потому что он готов был сейчас выполнить любое ее желание, — она перевернула их. Теперь она была сверху, сидела на его бедрах, чувствуя его возбуждение. Рубашка с легкостью отправилась куда-то в сторону. Его руки сразу нашли ее талию, несильно и приятно сжимая и прижимая ближе. Эрис рвано вдохнула, скользя по его подкаченному телу взглядом. Как же она по нему скучала. Как же она его любила. На его теле было множество ссадин, синяков и царапин. У Эрис не было времени отвлекаться его битву с драконом, но краем зрения она все видела. В его волчьей форме раны выглядели страшнее, опаснее. Несомненно, еще множество ушибов были не видны глазу. А некоторые уже начали заживать под действием их едва заметной магии. Творить магию в Тени было проще, более естественно, почти как дышать. Эрис даже не чувствовала, что творит заклинание, пока не сосредотачивалась на своих ощущениях. Все же, для того, кто в одиночку одолел архидемона — самого огромного и, вероятно, сильного из всех — он выглядел… неплохо. Во времена Инквизиции они лечили друг другу раны страшнее. Она кончиками пальцев, едва дотрагиваясь, коснулась ран на его шее, медленно проводя ниже, нажимая все сильнее. Солас слегка дрогнул от прикосновений. Не от боли. Ее рука задержались на его груди. Она чувствовала его громкое лихорадочное сердцебиение, на лице невольно расползлась довольная улыбка с ноткой озорства. Однако дальше ее пальцам было не дано путешествовать — Солас, переплетая их пальцы, поднес ее ладонь к лицу, нежно выцеловывая каждый палец. Она рассмеялась. Счастье в груди щемило так сильно, что словно вырывалось наружу. Ответная мягкая улыбка Соласа почти сводила с ума. Как же она давно не видела его таким счастливым, как же ей хотелось, чтобы улыбка больше никогда не пропадала с его лица. Может не сразу, но, пожалуй, это была хорошая новая цель на всю жизнь. Наигранно недовольно высвободив пальцы, она продолжила с того места, где ее прервали. От ее прикосновений самые маленькие ранки исчезали с легкостью, оставляя за собой лишь легкое покраснение. Эрис начинала привыкать к тому, как магия ощущается внутри Тени, вспоминала, как ее контролировать. С его помощью, она немного неуклюже стянула с него штаны. Из-за слабости в ногах и нетерпения, в основном. Солас довольно прикрыл глаза, когда пульсирующее возбуждение оказалось на свободе. Неосознанно, ее пальцы провели по всей длине, вызвав такой глубокий, хриплый и скомканный полувдох-полустон с губ Соласа, что у нее внутри все сжалось, перевернулось, ее ноги внезапно стали окончательно ватными. Все ее тело внезапно сошлось в одном желании, внезапно кричало о своей готовности, внезапно подгоняло ее, отгоняло из головы все мысли. — Эмма салин, — слетает с ее губ, и его настойчивые пальцы гладят ее бедра, его потемневшие фиолетовые глава смотрят на нее с таким вожделением, что она теряется в них. Она прикусила губу, сделав, не очень успешно, несколько глубоких и случайно громких вздохов. — Подожди, — вопреки себе, вопреки своим же словам, она немного отстранилась, приподнявшись на слабых коленях — Последний раз был так давно, — ее смешок вышел немного нервным. Судя по взгляду, Солас совсем не понял смысл ее слов, но его руки все равно достаточно надежно поддерживали ее. Она скользнула рукой вниз, пальцами проводя по своей пульсирующей плоти. Глаза Соласа тут же заблестели, он мимолетно лизнул внезапно пересохшие губы, его пальцы сильнее впились в ее кожу. Тихий стон сорвался с ее губ. Не растягивая момент, пальца раздвинули половые губы, и она с некоторым трудом сразу ввела внутрь два, раздвигая узкие стенки. Ах, как же действительно давно у нее в последний раз была возможность провести время наедине с собой. Внимательный возбужденный взгляд Соласа только подгонял ее. Она даже не могла разобраться, что возбуждало ее сильнее — ее собственные пальцы, его взгляд или же ожидание, исполнение уже давнего желания. — Я такая мокрая, — простонала, вынимая мокрые пальцы, — Венан, Солас, я твоя. Он только и ждал ее разрешения. Ждал, когда позволит его рукам вести ее — как же он соскучился по ее податливому телу, ее бедрам, которые с готовностью отвечали на каждое его движение. Ладонью она помогает, направляет его член в нужном направлении — и Солас не сдерживает стонов от каждого ее прикосновения, ее нарочитого движения вдоль всей его длины. Он чувствует, как ее соки стекают вниз, как она медленно обхватывает его кончик, начинает принимать его внутрь с сопротивлением. Он входит медленно, дает им обоим прочувствовать каждый миллиметр, позволяет им привыкнуть к давно забытым, но таким желанным ощущениям. Она цепляется за его крепкие руки как за свою единственную точку опоры, прося войти его поскорее, прося его не торопиться. Глубокий стон, во многом напоминающий рык, срывается с их губ, когда она наконец вбирает его полностью. Ее стенки плотно обхватывают его, пульсируя и немного сопротивляясь. Это не самое приятное ощущение дарило ей столько наслаждения, что у нее, кажется, слегка кружилась голова. Эрис содрогалась над ним всем своим телом, теряясь в собственных эмоциях и чувствах. Почти к своему стыду, где-то на краюшке сознания она понимала, что она уже близка. И она могла только надеяться, что он тоже. Что не только она так развратно его хотела, что не только ее долгое ожидание и неудовлетворение готово было сейчас так легко окунуть ее в волну наслаждения. Сложно сказать, кто из них начал двигаться первым — скорее всего, одновременно. Сначала движения были медленными, осторожными, потому что за столько лет их тела совершенно забыли друг о друге и теперь заново знакомились. Внимательный взгляд Соласа обжигал ее кожу и заставлял ее хотеть показать ему больше, правда она была не уверена, как. Вскоре движения стали смелее, как и их голоса стали громче, откровеннее. Эрис не сдерживала стонов, выкрикивала его имя, бесстыдно выгибалась под каждое его движение, двигая бедрами в ответ, то подстраиваясь под его ритм, то полностью теряясь в нем. Одно мгновение и он приподнимается, меняет их позу. Она вскрикивает от неожиданности, и утыкается в изгиб его шеи, руками цепляется за него, чтобы не упасть. Теперь он снова мог ласкать ее губы, прижимать ее к себе, шептать древние слова любви, которые она еще не до конца понимала, но чувствовала их тепло все равно, чувствовала его обожание, наслаждалась им. Немного отстранившись от него, прикусив нижнюю губу, она любуется, как ее тело с нарастающей легкостью вбирает его в себя, как ее вагина принимает его член, чувствуя, как от одного этого осознания сердце сжимается и трепещет от безграничного счастья. Вслушивается в звуки их соития — ради всего, как же она по этому скучала. По гармонии их стонов и тяжелого дыхания, по тому, как их тела звучали при соприкосновении. Солас, Солас, Солас, я хочу больше, больше, больше. Его любовь была словно фейерверк, и она горела, готова была сгореть полностью, отдать ему себя без остатка. Ее сердце сжималось от всех чувств, которые она до сих, даже так, не могла выразить до конца. Снова уткнувшись в его шею, она не сдержала свое неосознанное желание — укусила его. Над ее ухом послышался самый настоящий рык наслаждения, в этот раз он вошел в нее особенно резко и глубоко, заставив ее на секунду потерять контроль над собственным телом. Тихие, неосознанные и едва внятные слова извинений посыпались с ее губ, Эрис отчаянно цеплялась рукой за его плечи, спину, вызывая у Соласа тихое рычание каждый раз, когда задевала одну из его ран. Однако вместо того, чтобы отстранится он только сильнее прижимал ее к себе, словно впечатывая всю ее в свое тело. Среди ее лепета начали пролетать сбивчивые просьбы, и он не мог, не хотел ей отказывать. Венан, Солас, я хочу твои метки, твои поцелуи на своей коже, я хочу, хочу, хочу. Он вбирал ее кожу, прикусывал, зализывал, делая ее чувствительнее, заставляя с каждым движением все ярче и ярче ощущать его нежные губы, его шероховатый язык, его острые зубы. Его движения такие глубокие, такие чувственные, он заполнял каждую ее клеточку, расправлял каждую складочку. Он был в ее объятьях, она была в его объятьях — и они сходили с ума. Наслаждение захватывало ее полностью, с каждым поцелуем, с каждым движением, с каждым его громким стоном, рыком. Она содрогается, сжимает его внутри до боли, впивается пальцами в плечо, теряясь в ощущениях, его имя слетает с ее губ, перемешиваясь со стонами, с попытками наполнить грудь воздухом. Его движения становятся резче вместе с ее, сильнее — и она сильнее впивается в него, прижимается к нему, обнимает. Кровь гудит в ушах, и она едва слышит, чувствует кожей его голос, как он мурлычет ее имя, сбивчивые слова любви, благодарности, обещания. Она тянется к нему, сжимается сильнее, хочет прижаться ближе, стать единым целым. Неожиданно привычным движением он снова отстраняется от нее, вопреки своим желаниям, которые она четко чувствует всем телом, видит в выражении его лица. Теперь однажды она точно научит его не отказываться от своих желаний. — Нет, нет, Солас, прошу, — она обняла бы его сильнее, но сильнее было просто невозможно, — Прошу, внутрь, — и он снова слушается, выполняет ее просьбу. Его стон, протяжный и глубокий, заполняет пространство, эхом отзывается в ее голове. Ее собственные стоны больше похожи на вздохи, ее дыхание обжигает нежную кожу, ее губы скользят по трепещущему уху — и он прижимает ее голову ближе, путает пальцы в волосах, не давая отстранится, желая ощущать, слышать каждый ее вздох. Он изливается внутрь, и ей почти стыдно от количества радости и счастья, которое приносит ей ощущение наполнения. Ей хочется узнать о его ощущениях, но в голове так пронзительно пусто и губы так отчаянно не слушаются. Внезапно стало так оглушительно тихо, что они могли слышать бешенное сердцебиение друг друга, что у них на двоих теперь было одно дыхание. — Спасибо, — его слова тонут в изгибе ее шеи, который он покрывает легкими и щекотными поцелуями, — Я люблю тебя, венан. Эрис промычала в ответ что-то невнятное, заботливо целуя его в висок, чувствуя, как его тело расслабляется. Она немного меняет их положение, вынуждая его опереться на нее, отдохнуть на ее груди, в ее объятьях. Вес его тела заземлял. Она чувствовала себя по-настоящему комфортно, ощущая тепло, вес, запах, его прерывистое дыхание и руки на своей талии и в волосах. Не слишком ли приторно было подумать, что она наконец нашла дорогу домой — в его объятья? Может быть, но правда не перестает быть правдой из-за излишней приторности… Спустя несколько долгих минут, Эрис неуверенно заговорила: — Нам нужно отдохнуть. Надо… куда-то идти? — Мы в Тени, — с самодовольным смешном ответил Солас, проведя губами по ее ключице, прежде чем отстранится. Она нахмурилась, потому что это едва ли отвечало на ее вопрос. Точнее, так: она уже несколько раз попробовала изменить окружающую их действительность, но Тень даже не шелохнулась, отреагировала почти так же, как мир по другую сторону Завесы. Они помогли друг другу подняться — оба стояли недостаточно уверенно, опираясь друг на друга. Поймав сосредоточенный взгляд, Эрис не сдержала смеха. На лице Соласа появилась улыбка — но не из-за комичности ситуации. А потому что он любил слышать ее смех. По спине пробежали мурашки — пространство сзади нее изменилось. Она повернулась, ожидая чего-то роскошного. Перед ее глазами открылась по-настоящему поразительная, шокирующая картина. Небольшой кругловатый прудик-ванна, на краю которого стояло неказистое ведро с, вероятно, полотенцем и, кажется, куском мыла. Рядом — двуместная кровать. Точнее, слишком широкая одноместная кушетка. — Мы же в Тени! — передразнивая его тон, посмеялась она. На лице Соласа отразилось ужасное недовольство. Он был уверен в своих умениях, в своем контроле над своим собственным творением — и эта уверенность предательски стала ему боком. Его уши дернулись и покраснели. Очевидно, конечно, что он хотел сделать что-то получше. Что-то более достойное по его мнению. В прочем, Эрис была довольна и этим. Взяв его за руку, переплетая пальцы, он потянула его за собой к прудику. Ей пришлось напрячь все свое уставшее тело, чтобы быть для него достаточной опорой, чтобы помочь ему расслабится и отдохнуть. Спустившись в приятно прохладную воду на неловких ногах, они удобно устраиваются в недостаточно большой ванне, лицом друг к другу. Солас не отводит от нее взгляда, словно завороженный — и она отвечает тем же. Их удовлетворенное возбуждение отступило, давая дорогу усталости и боли от ран. Даже у эльфийской выносливости был предел, даже в Тени, даже под действием магии — настоящие, физические тела нуждались в уходе и заботе. Теперь она знала, почему Солас иногда забывал об этом. Теперь она знала, что должна была помнить об этом за них двоих. Правда, пока что ее успехи в этом были… сомнительными. Эрис точным движением отстегивает деревянный протез, небрежно откладывая его рядом с ведром, и берет полотенце. Его пальцы сразу же аккуратно накрыли ее левую руку. Словно этой нежной лаской он пытался извиниться, при этом совершенно не надеясь на прощение; он обещал, что больше никогда не причинит ей такой боли, что сделает все, чтобы загладить свою вину. Она слабо вздыхает, все еще отгоняя от себя неприятные мысли, сосредотачиваясь на ощущении счастья, тепла и любви. Еще не время отпускать это. — Позволь мне за тобой поухаживать, — несколько секунд он всматривался в ее лицо, прежде чем закрыть глаза и позволить ей не только промыть и залечить его раны, но полностью отдаваясь в ее распоряжение. Это осознание заставило сердце сжаться от нахлынувших чувств. Она едва сдержала порыв расцеловать его. Вместо этого она со всей нежностью мокрой мягкой тканью омывает его лицо, едва касаясь скользит пальцами, залечивая раны. Он так очаровательно морщится от ее прикосновений. Она смывает остатки скверны и крови, особенно стараюсь не задевать, но при этом как можно тщательнее обработать большую рану у глаза. Она знает, что от нее останется шрам, слишком глубок был порез. Ссадина под губой, с другой стороны, оценила бы… более сдержанные поцелуи. Ладно, это была не полностью ее вина, но можно было бы обойтись и без укусов. Кстати, об укусах — отпечатки ее зубов краснеют на его плече. Она проводит по ним рукой, но он тихо просит оставить их — и она смущается, к ушам приливает кровь. Но больше всего ее беспокоят небольшие синяки, оставленные ее протезом. Это была простая довольно грубая конструкция, контролировать силу сжатия которой было сложно, если возможно. Ей правда не стоило забывать об этом, ей правда стоило снять его сразу. Ее губы накрывают еще не сформировавшиеся синяки, словно в попытке сцеловать их с его кожи. — Венан, — он провел рукой по ее щеке, призывая ее посмотреть ему в глаза, — Не извиняйся. Мне лестно знать, как я на тебя действую, — его слабая самодовольная улыбка заставляет ее покраснеть еще сильнее и довольно хмыкнуть, забыв о переживаниях. В конце концов и на ее шее собралось целое соцветие, подтверждающее ее влияние на него. Дальше она продолжает ухаживать за ним, больше не отвлекаясь, гладит больные ушибы, шепчет нежные слова, с внимательностью лекарки осматривает его тело, омывает его мыльной водой. Солас послушно подчиняется ее прикосновениям, ее командам. Его собственные руки не выпускают ее из объятий почти не на секунду — и она жмется к нему в ответ, задерживает свои пальцы на его коже дольше, чем надо. Довольная своей работой, позаботившись о каждой царапине, она оставляет легкий поцелуй на его губах, призывая его открыть глаза. — Теперь моя очередь? — фраза звучит как вопрос, но он совсем не дожидается ответа, забирая мыло из ее пальцев. Еще один мимолетный поцелуй, и она полностью расслабляется, позволяет себе забыться в его заботе. Мыльная прохладная вода смывает грязь, кровь, пот и усталость. Его прикосновения щекотные, убаюкивающие. Эрис прижимается спиной к его груди, сонная и разнеженная, чувствует его сердцебиение, его размеренное дыхание. — Ай, нет! — пискнула она, резко отпрянув, когда его руки нежно и аккуратно начинают распускать ее волосы, — Я… у меня совсем не было времени за ними ухаживать, — внезапная волна осознания поглощает ее, неприятные мысли наконец-то дождались своего часа. Последние полгода у нее едва было время взглянуть на себя в зеркало лишний раз, что уж говорить о каком бы то ни было уходе за собой. Еще немного и она собиралась остричь волосы, которые приходилось периодически заплетать в тугие прически и слишком долго мыть, тратя драгоценное время. А еще из-за всего этого нечеловеческого стресса она начала седеть, а еще на ее лице появилось слишком много морщин, и она теперь выглядела гораздо старше, чем должна была, а еще- — Венан, — Солас притянул ее обратно в себе, — Все в порядке, — он аккуратно поцеловал ее в макушку, и Эрис почувствовала, как расслабляются ее плечи. Такой, казалось бы, маленький жест, а ее переживания снова притупляются, — Тем более, я еще помню тебя в нашу первую встречу. Твое воронье гнездо тогда- — Ты! — она чуть не зашипела от возмущения, поворачиваясь к нему полубоком, яростно смотря ему в глаза. Его взгляд, полный любви, болезненно полный любви, выбил у нее воздух из легких. Она почувствовала, как у щекам и ушам прилила кровь, но уже не от возмущения. Ей хотелось отвести глаза, чтобы успокоиться, но она не могла оторвать взгляда. Ладонь на щеке и вовсе заставила снова забыть обо всем на свете. — Ар лат ма, — его голос тихий и вкрадчивый, и полон нежности, — Ты прекрасна, и тогда, когда взвалила на свои плечи судьбу всего мира, и сейчас — когда спасла мир от Ужасного Волка. Я люблю тебя. И буду любить тебя, всегда. — Подлиза, — мягкий поцелуй не скрыл ни ее, ни его довольной улыбки. Нехотя, они отстранились друг от друга, и она повернулась обратно к нему спиной, утопая в его объятьях, позволяя ему медленно и нежно распутывать ее волосы. — Позволь спросить, — его пальцы приято массировали кожу головы, успокаивали, убаюкивали ее. Она негромко промычала, как бы говоря, что внимательно его слушает, — Венан… или ты теперь предпочтешь, чтобы я теперь звал тебя своей женой? Она довольно и мягко засмеялась, откидывая голову ему на грудь. — Даже не знаю, попробуй? Солас придвигается немного ближе, наклоняется, щекотно целуя излюбленное плечо. — Дорогая, — еще один поцелуй, — Моя жена, — еще один поцелуй чуть ниже, он переплетает ее пальцы со своими и приподнимает руку, — Моя супруга, — она смеется от его прикосновений, от переполняющего тепла на сердце, — Любимая… Его губы скользят вверх по ее руке, с каждым поцелуем он запечатляет новое ласковое прозвище, называет ее своим светом, своим смыслом, своим спасением, своим сердцем на ее языке, на своем языке — и она тает от всей его любви, теряется, растворяется. Он останавливается на кончиках пальцев, тихо ждет ее ответа, ее решения. Но вместо этого она поворачивается к нему, обнимает его лицо ладонью. Их улыбки такие влюбленные и счастливые, почти до глупости. Ее губы нежные, едва трепещут на его лице, она невесомо целует каждую новую не до конца зажившую рану. — Солас, венан, — шепчет, едва слышно, не в силах подавить свои всепоглощающие чувства, которые забирали воздух из легких, целует его после каждого слова, пытаясь передать всю свою нежность, — Мой муж, мой супруг, — она немного отстранятся, чтобы заглянуть ему в глаза, — Мой волк, — это звучит почти неуверенно, как вопрос. Рассеивая все ее сомнения, Солас довольно смеется, давая ей бессловное разрешение, одобряя это имя. Она улыбается, возвращается к его лицу с поцелуями, шепчет, как сильно любит его, как счастлива наконец быть с ним. *** Они лежат на кровати без одежды, переплетая ноги, обнимаясь, прижимаясь друг к другу, выводя пальцами бездумные рисунки на коже, вдыхая родной запах, все еще наслаждаясь найденным счастьем, все еще пьяные долгожданной компанией друг друга. Солас прижимается к ее груди, его уши подрагивают, вслушиваясь в биение ее сердца, такое похожее на его, словно они были одним целым. Любовь и спокойствие накрыли их словно одеялом, притупляя все остальные чувства, притупляя внимание, настойчиво призывая забыть обо всем, остаться в этом моменте навсегда. Внезапно тихие, но настойные вопросы начали звучать в ее голове слишком отчетливо. Ей столько всего хотелось узнать, прежде всего — что с ними будет происходить сейчас, что везде происходит сейчас. Накопились ли все эти вопросы просто потому, что она так любила задавать Соласу вопросу? Или это было негативное влияние этого места в Тени, и оно наконец начало незаметно залезать в ее голову, зарождая тысячу различных сомнений и страхов? Она попыталась их игнорировать, но они не уходили. Сон не придет к ней, пока она не услышит хотя бы часть правды. — Солас, — тихо позвала, не скрывая виноватого тона, — что сейчас происходит там, за Завесой? Его рука немного дрогнула, вызывая волну мурашек по всей спине. Он выдержал паузу, раздумывая над ответом. Эрис чувствует, как его тело напряглось, стало как будто тяжелее — и она сразу же пожалела о своем вопросе, но было уже слишком поздно. — Из-за Эльгарнана и Гиланнайн Завеса сильно ослабла, почти разрушилась, — его голос слабый, приглушенный, — Теперь она связана со мной и будет постепенно восстанавливаться. Разрывы появятся только в самых тонких ее частях. У Инквизиции еще остались все карты и схемы, чтобы разобраться с этим, — он не спрашивал, он знал это наверняка, все-таки избавится от его шпионов она так и не смогла, — Ты видела, как скверна отступает, как ее влияние ослабло сразу после смерти Эльгарнана. То, что уже было сделано исправит только время. И люди. Это не будет просто, но я верю, твои союзники смогут минимизировать последствия. С губ слетел вздох облегчения — она только сейчас осознала, что слушала его, затаив дыхание. — Если скверна больше не будет распространяться… Наши друзья более чем способны разобраться с неорганизованными толпами порождений, — она видит в его глазах желание возразить ей, но она обнимает его крепче, целует в лоб, и он решает не спорить с ней пока что. Мир сильно изменится — и Эрис не знает, будет ли это к лучшему. Смерть последнего «Древнего Бога» означала, что Моры прекратятся, что порождения тьмы теперь еще меньше будут вылазить на поверхность — это, несомненно, самое лучшее изменение. Она поежилась, одни только воспоминания приводили ее в ужас, заставляли все тело неметь. Магия Соласа, его руки обняли ее сильнее, укутали, успокаивая, отгоняя это ужасное наваждение. Еще не время, она еще не хотела так сильно вспоминать о реальности. Пусть пока все будет просто размышлениями, пусть пока все за пределами их кровати еще побудет сном, кошмаром — чем-то несуществующим, чем-то, что ее не касалось, чем-то, о чем она не знала, чем-то, о чем ей просто не надо знать. И все же, она спросила: — А что будет здесь? — вопрос прозвучал неуверенно. Потому что она сама была не до конца уверена, о чем именно спрашивала, — Что будет с нами? — Я не знаю, — его вздох рваный, похожий на всхлип, — Это место питается сожалениями, держит внутри всех, кто сюда попадет, и не выпускает, не дает выбраться из клетки собственных мыслей, воспоминаний, — это не просто факты, не просто объяснение принципа работы, нет. Солас прижимается к ней сильнее, почти до боли, и она пытается успокоить ее также, как он только что успокоил ее. Но это, кажется, только делает все хуже. — Я не знаю, смогу ли я освободить тебя из этой тюрьмы, венан. Я должен был… ты не заслуживаешь такой судьбы, венан, — его всхлипы становятся очевиднее, громче, горячие слезы опаляют ее кожу. И по ее щекам тоже снова текут слезы. Как же невыносимо видеть его слезы, как же невыносимо знать, что он никак не может принять, разрешить себе быть счастливым. Она кладет руку на его щеку, заставляет его отстранится, поднять голову, посмотреть ей в глаза. — Я люблю тебя, Солас. Я тебя люблю, — Эрис готова повторить это столько раз, сколько потребуется, пока он наконец не запомнит, пока наконец не осознает, — Это был мой выбор, я знала, я знаю, что я делаю, Солас, — он открывает рот, чтобы возразить ей, но она кладет большой палец на его губы, — Я с тобой. Я не оставлю тебя одного, никогда. Мы будем вместе, навсегда, помнишь? — и это значит, что они все преодолеют, они найдут выход из этой клетки, они смогут вместе придумать, как успокоить скверну, и не только. Вместе они смогут найти решение на любую проблему, ничто и никогда больше их не разлучит, не сдержит. Это было почти единственное, в чем она была уверена — она ни в чем не была так уверена за всю свою жизнь. — Если ты действительно хочешь извиниться — не смей никогда решать за меня, что мне чувствовать или делать. Я здесь, и ты всегда можешь спросить меня, — он слабо кивает головой, опускает взгляд виновато. Это еще не обещание, но пока что этого хватит. Солас утыкается в изгиб ее шеи, все еще шепчет слова извинения, шепчет, как сильно он ее любит, как сильно он ей благодарен, целует ее плечи. И она продолжает его успокаивать, повторяя, что любит его, повторяя, что теперь они всегда будут вместе. Через какое-то время он успокаивается, его дыхание выравнивается, но его объятия остаются такими же крепкими, такими же отчаянными. Он все еще заставляет себя не спать, словно боится, что она пропадет, исчезнет, сбежит, пропадет в Тени. Ему нужно было отдохнуть, позволить себе полностью расслабится. Она качает его в своих объятьях, целует его в лоб, в висок. Он, когда-то большой и свирепый Ужасный Волк, мудрец, умнее и собраннее которого они никогда никого не встречала, в ее руках словно беззащитный и раненный волчонок, боящийся тех, кто хочет ему помочь. Ее слова постепенно меняются, становятся похожими на тихую песню — колыбельную для глупого волка. Мелодия, знакомая ей с детства, мелодия, без которой она и сама когда-то не могла уснуть. Только слова немного другие. Его объятья расслабляются, хоть и остаются достаточно крепкими, он наконец позволил себе уснуть. Сон вскоре настигает и ее, как только она оставляет еще один последний поцелуй на лбу — и они оба проваливаются в спокойный сон без сна, слишком уставшие и измотанные. Злилась ли она на него? Определенно. Он должен за многое перед ней извиниться — не только перед ней. И она услышит его извинения, и они вместе прольют еще немало слез — но не сейчас. Впереди у них была целая вечность. Целая вечность, чтобы быть вместе. И любить, любить, любить друг друга.