Один

Читать под It Almost worked - TV GiRl Он помнил тот день как свой первый. Обрывками, воспоминания сочились в его мозгу, напоминая. Ди сидел в своей комнате, в полумраке, сгорбившись над ноутбуком, и перечитывал старое студенческое дело, последующие за ним возможные данные о ее судьбе. Снова и снова. Потом закрыл экран и уставился в пустоту. – Куда же ты делась? Пробормотал он, зная что ответа не будет. Они познакомились в университете, в первый же день. Она сидела в углу аудитории, уткнувшись в книгу по психологии, а он стоял у окна, прячась в капюшоне своего худи. Её светлые волосы то и дело падали на лицо, и она убирала их за ухо — жест, который он потом замечал каждый раз, когда она нервничала. – В тот день Ди думал про себя “странная какая-то” Однако за этой странностью, чутье ему подсказывало – скрывается что-то очень теплое. Однажды я встретил ее в кофейне через дорогу от университета. Это была крохотное заведеньице, достаточно паршивое, где часто собиралась наша компания. Она сидела за одним из столиков, подперев локти о стол, с этим умным и сосредоточенным выражением лица – будто ей действительно было интересно то что она читает. Какое-то странное ощущение близости вызывала она во мне. Ее кофе был вечно остывшим, пепельница, стоявшая рядом - неизменно полна окурков. Мимо проходящие студенты часто давали ей книги, совершенно без повода, а ей не приходилось кого-то этим стеснить. Если что-то и менялось - то были книги. “Все странности мисра! Знания почти о всех огнях в этом мире!” “Искусство спорить и как читать книги.” “Основы социальной психологии” и того рода. В одни дни она могла что-то писать. Постоянно приходила то ли с дневником, то ли с большой кожаной тетрадью. Писала всегда под тот паршивый джаз, раздирающий мои уши, но, видимо, не ее. Воздух в Хэнфорте дрожал от какого-то странного напряжения, будто симуляция вот-вот должна была дать сбой. Дни тянулись за паршивым кофе, спорами о смысле жизни, который никто не находил, и побегами в лес, где мы искали ответы, которых не было. Я забыл ее имя. Можно конечно, спросить у Лололошки, помнит ли он ее, но решу не обременять моего друга такими пустяками. Пустяками же? Около недели двух-трех я не виделся с ней. Слышал о том что университет не работает по различным техническим причинам. Разбираться что это за причины в голове не было ни единого желания, да и меня самого закрутило в водовороте причин личного плана. Тогда же на 4 неделе я заглянул в кофейню по ту сторону улицы, не обнаружив внутри ни единого знакомого лица. Ни единого - кроме нее. Как и прежде играл джаз, однако того жгучего кости напряжения, казалось, исчезло бесследно, испарившийся в воздухе. Тот паршивый кофе, что мы пили вместе месяц назад, так и не изменился. *** Я сидел перед нею на стуле, разговор то и дело уходил в сторону старых приятелей. Многие, как например Бри, (странно что я вспомнил это имя спустя столько времени), или Престон, как оказалось, или бросили университет, или покончили с собой, кто-то канул без вести. Так и поговорили. – Ну а сам то как жил все это время? – По-разному – ответил я. – Жить стало лучше? – Только чуть-чуть. – Я показал это жестом. Я толком ничего не знал о ней, кроме того, что когда-то услышал - от общих знакомых, Лололошки вроде, да и от нее самой между делом, что она была иностранной студенткой, которая сбежала от своих родителей. Сбежала просто потому что разругалась. Но ничего кроме этого ее рассказа я ничего не знал о ее прошлом. Казалось мне, ровно на секунду, что эта история с побегом из дому просто фикция. Но этого не знал никто, возможно, кроме нее самой. С той осени и до прошлого лета раз в неделю, по вторникам, она приходила к нему в комнатку в общежитии. Ела его нехитрую еду – чаще всего что-то мясное, вроде тартаров, которые он готовил, – забивала окурками пепельницы и под старый рок из колонок занималась с ним любовью. Утром в среду они просыпались, гуляли по лесу за кампусом и обедали в столовой. Потом пили паршивый кофе на открытой площадке и, если погода позволяла, валялись на траве, глядя в небо. – Пикник среди недели, – называла это она. – Каждый раз, когда мы здесь, я чувствую себя будто на пикнике. – На пикнике? – переспрашивал он, приподнимая бровь. – Ну да. Куда ни глянь — трава. Люди вокруг кажутся спокойными... Он молчал, глядя на дым, который поднимался от её сигареты. Ему нечего было сказать. Мир вокруг вращался, а он словно застыл – в коде, в симуляции, в самом себе. Всё, что он видел той осенью, окутывалось дымкой печали. Запах травы, шум ветра, звук её голоса – даже это раздражало его. Ему снился один и тот же сон: заброшенный корабль, полный ржавчины и теней, где он стоит у штурвала, но не может понять, куда плывёт. Вот и всё, что он знал о ней. Она узнала, что он, как и она, не тот, за кого себя выдаёт. Это открытие пришло к ней тихо, без шума, как волна, что касается берега в безветренный день. Шэрон отреагировала спокойно, почти с облегчением – её зелёные глаза лишь слегка дрогнули, когда она посмотрела на него в тот вечер. Они сидели в её квартирке в Хэнфорте, маленькой и уютной, где запах старого дерева смешивался с дымом её сигарет. Дилан устроился напротив, скрестив ноги на потёртом стуле, прячась в капюшоне своего худи, как будто это могло скрыть правду. На столе между ними стояла чашка остывшего кофе и пепельница, полная окурков – всё как в той кофейне, только теперь не было разговоров о других. Только они двое и тишина, нарушаемая редкими словами. Они говорили долго. Она рассказывала ему, что значит быть мироходцем – переживать всех, кого встречаешь, видеть, как время уносит их прочь, пока ты остаёшься. Это постоянное чувство страха и одиночества, которое могло бы её поглотить, если бы не этот мир – странный, добрый, внимательный к ней, будто он знал её лучше, чем она сама. Если бы не он – человек, сидевший напротив. Да, именно человек. Он казался ей живее, чем те "люди" в университете, что болтали о пустяках и растворялись в симуляции. – Ты знаешь, как это ощущается? – спросила она, затягиваясь сигаретой. Дым поднимался вверх, растворяясь в тусклом свете лампы. – Что именно? – ответил он, глядя на её руки. Они были тонкими, почти прозрачными, но он чувствовал тепло — то самое, особенное, что не поддавалось законам. Её искра. – Когда ты понимаешь, что всё вокруг исчезнет, а ты останешься, – сказала она тихо. – Это как стоять на берегу и смотреть, как море уходит, оставляя тебя одну. Он кивнул, будто это всё объясняло. Тепло от неё стало ярче, мягче — не как в моменты стресса, когда её искра могла перенести её прочь, в безопасное место, а как что-то тёплое и знакомое. Может, она и не уходила никуда в такие минуты, потому что он был рядом. С ним её искра не вспыхивала, а просто горела — спокойно, ровно, как огонь в камине. – А ты? – спросила она, глядя ему в глаза. – Ты тоже не тот, кем кажешься. Но я не боюсь этого. – Почему? – спросил он, и в его голосе сквозила тень сарказма, которую он не успел поймать. – Потому что ты... настоящий, – сказала она, и её пальцы дрогнули, когда она затушила окурок. – Больше, чем они все. В то время, мне кажется, я во многом подходил ей. Пусть нелепо и болезненно, но был нужен ей именно таким, каким был. В чем подходил, чем был нужен – сейчас уже не припомню. Может, я был нужен лишь себе самому – и не больше, но ее это ничуть не смущало. А может быть, она просто так развлекалась, – но чем именно? Как бы там ни было, вовсе не жажда ласки-нежности притягивала меня к ней. И сейчас еще, стоит вспомнить ее, возвращается ко мне то странное, неописуемое ощущение. Одиночества и печали – словно от прикосновения чьей-то руки, вдруг протянутой сквозь невидимую в воздухе стену. Тот странный вечер я помню отчётливо и сегодня. Волны лениво накатывали на берег, оставляя за собой клочья пены, похожие на разорванные облака. Песок под ногами был холодным и мокрым от недавнего дождя, а ветер гнал по пляжу обрывки сухих водорослей. Мы бродили вдоль кромки воды, Шэрон и я, засунув руки в карманы – она в свой лонгслив с жёлтыми полосками, я в худи. Снова. В мире не было ничего, кроме шороха наших шагов по песку да редких криков чаек, что кружили над морем. – Слушай, что с тобой происходит? – спросила она внезапно, остановившись. – Так... Ничего особенного, – ответил я, глядя на горизонт. Она присела на песок, достала сигарету и закурила. Спичка сломалась, но со второй попытки огонёк вспыхнул. Я опустился рядом, чувствуя, как её тепло — то самое, странное, не поддающееся законам — пробивается сквозь холод воздуха. Её искра. Она горела тихо, но я знал, что в любой момент могла вспыхнуть сильнее. – Тебе снятся плохие сны? – спросила она, затягиваясь. – Постоянно. Про корабль, который тонет, а я не могу его остановить. – Не хочешь говорить, да? Ни слова? – сказала она, глядя на дым, что растворялся в сумерках. – Как-то не говорится... Ни слова, – ответил я. Она бросила недокуренную сигарету в песок и аккуратно притоптала кроссовкой. – Самое наболевшее никогда не высказать толком... Ты об этом? – спросила она, и её голос дрогнул, как тогда, на судне. – А, не знаю, – сказал я, пожав плечами. Две чайки глухо хлопнули крыльями и взмыли над водой, растворяясь в сером небе. Мы молча следили, как они исчезают. Потом она подобрала обломок ракушки и принялась вычерчивать на песке какой-то узор — круги, линии, ничего понятного. – Когда я с тобой, мне бывает ужасно грустно, – сказала она тихо. – Это из-за меня? – спросил я, и в моём голосе мелькнул сарказм, которого я не хотел. – Дело не в тебе... И даже не в том, что ты думаешь о чём-то другом, когда мы рядом. Это неважно. Я... – Она оборвала себя и провела по узору три длинные параллельные полосы. – Не знаю. Тепло от неё пульсировало, мягкое и глубокое, как будто её искра пыталась что-то сказать. – Понимаешь, я не хочу от тебя отгораживаться, – сказал я после паузы. – Просто я сам не могу понять, что происходит. Хочу разобраться во всём — спокойно, без спешки. Чтобы не терять себя и не тратить время зря... Но это требует времени. – Сколько времени? – спросила она, подняв взгляд. Её зелёные глаза блестели в свете заката. – Откуда я знаю? Может, год, а может, десять. Она отбросила ракушку в песок и встала, отряхивая шорты от налипших песчинок. – Послушай... А тебе не кажется, что десять лет — это очень похоже на вечность? – сказала она, и ветер унёс её слова к морю. – Да, наверное, – ответил я, чувствуя, как её тепло стихает, оставляя только холод песка под ногами. Мы выбрались с основной территории пляжа, гуляя по туристической зоне. Уже было достаточно холодно. Я надел на нее свой худи - простой но эффективный способ заботы. Она протестовала но я и не слушал. Совершенно не чувствовал холода. – Послушай.. тебе бы не хотелось сбежать отсюда? От меня? – От тебя? .. – Да. – Зачем ты спрашиваешь, Ди? – Я закрыл глаза и потер веки – Так.. незачем. – Ну и незачем! - Сказала она резко – Правда? – Правда. – За каким скинтом мне убегать? – Да, действительно... – кивнул я с усилием над собой. – Просто я вдруг подумал... Может, было бы вовсе неплохо, если бы кто-то меня покинул. Так вот – во сне... – Кто угодно, Ди, но не я! – Я бы не смогла уйти от того кого люблю. – В самом деле? – Ну.. насколько я себя знаю.. – Поживу еще… а там - не дай скинт *** – Она покинула меня когда я был во сне.