Часть 18

      Просыпаюсь от стука. Катя катает мои скрученные в докторскую колбасу штаны по подоконнику широкой доской с прямоугольными резными выступами снизу.       — Это что такое?       Катя улыбается.       — Утюг, если по-городскому.       — А по правде?       — Ну, подходи, поглядишь.       Штаны намотаны на палку. Ну и что это за штуковина? Так, стоп!       — А как они успели высохнуть? Полотенце же мокрое совсем.       Я проверяю полотенце, висящее на бортике кровати. Да, влажное, я не спятил. На всякий случай трогаю пальцем фигурную доску. Холодная. Катя смеётся.       — У тёти Клавы посушила. Все девки ей бельё носят. У неё стояк.       — Чего? Откуда? Она ж бабка.       Катя опять серьёзнеет.       — Совсем ты дурак, Андрей. Комин со стенкой она топит. Печку такую небольшую. Грибы сушить, ягоды.       — А здесь в лесу и грибы есть?       — А то ж. Белые и козляки. Масляков много, но червивые. Умеешь собирать?       — Да. Мы по сто боровиков за раз с дедом приносили.       Катя качает головой.       — А я по дурницы болей люблю ходить или по малину. Что гойсать среди ёлок попусту, зверьё тревожить? Стал себе и тихо собирай.       Вот, блин, опять. О чём она говорит?       — А дурницы — это какие ягоды?       — Вкусные, тёмные.       — Ежевика?       — Да не, ажина после уж. Тогда времени нет по лесу ходить. Жниво.       — Черника? Голубика?       — Во, последняя, да. Забываю названия, больно заумно гуторите вы в городе.       Да уж, заковыристей некуда. Катя поправляет косынку и отдаёт мне штаны. Я ловлю её за пояс и целую.       — Ты утюг не забыла выключить?       Она хмурится и легонько бьёт меня по руке.       — Пусти, Андрей, заминаешь собираться. Ленка нас опять наругает, что мы поздно.       Я пожимаю плечами.       — Так позвала б сюда ночевать своего. Не было бы до нас дела.       Катя почти шёпотом говорит:       — Не дай свят, ревнивец ейный мужик. Она с фингалом из дому прошлый раз вернулась.       Действительно, зачем тогда его ревновать, от него бежать, подламывая ноги, надо.       — Борисович уж с ним сколько тяжело говорил. Да всё без толку. За ей он с восьмигодки хвостом ходил. А она здесь от него летом спасается. Добро, хоть он и заняток свой уважает.       — А кем он работает?       — На конюшне. Одна на край осталась такая.       И Катя, совсем прижавшись к моему уху, шепчет:       — Зарубит он её, верно тебе говорю. С дружками своими приедет и покончит с ей. Недоброе у меня чутьё.       Я пытаюсь понять по её лицу:       — Ты поэтому не хочешь со мной встречаться? Боишься, что и я такой?       Катя отрицательно качает головой.       — Не. По другое не хочу.       — Почему?       Вспоминаю причитания бабок:       — Слабый? Худой? Бледный, как упырь?       Катя косится на меня с непонятной жалостью.       — Я учиться поеду. Хочу образованной быть.       — Как Борисович? Чтоб на председателя?       Девушка задумывается.       — Не, лепей, как матка его. Учителькой в институте. Она, знаешь, какая важная? Вот, как тётя Клава, но серьёзная. И пиджак, и сумка модные. И юбка со стрелкой, и чулки дорогие. И каблуки, и кудри навитые. А ногти какие! Красные и длинные.       Катя смотрит на свои аккуратные, короткие, ненакрашенные ногти.       — А не заскучаешь в городе? Такой фифой?       — За кем? Ты съедешь скоро, а Борисыч давно говорит, что на кухне мне тесно.       Всё равно не могу в толк взять.       — Так а почему со мной не хочешь остаться?       Катя косится на меня.       — А что ты умеешь делать?       — Я художник. И ещё в группе петь хочу…       Девушка хмыкает.       — Ну малевать — только малые дитятки тешатся. А песни — вообще не работа. Их народ сообща придумывает. А разные балбесы перепевают.       Сочини сначала сама хоть одну, потом будешь меня критиковать. Но мне-то вроде как и нечего предъявить. Ладно, кого она знать здесь может из певцов?       — А Высоцкий?       — Хрипатый сильно.       Пробую на удачу.       — Цой?       — Не нравится он мне. Да и музыка его — шум гольный. Где в лесу такое услышишь? Только в Прудках на лесопилке. Несерьёзный ты, Андрей. Нема у тебя профессии, и учиться ничему не хочешь. Так и просидишь у своего батьки на шее всю жизнь. Вот и весь сказ.       Ни фига. В твоём институте ещё студенты наши с Михой песни будут петь. Наверное. Б…., если бы я хоть строчку за эти дни написал или что-то нарисовал. А Катя тихо продолжает.       — Я не за человеком хочу быть, а сама ровно человек, понимаешь?       Понимаю. Но зачем на меня наезжать? Если я не учёный, так и не мужик теперь?       Я, держась за стенку, переступаю небольшой порожек на кухню. Лена сразу подлетает к нам.       — Не кульгай: привыкнешь — не отучишься. Что смурной такой, похмелье замучило?       Я качаю головой.       — Тогда на раздачу иди, мне надо рыбу на уху и жарку чистить. Катя, бери деньги и людей с рыбхоза отпусти. А ты вот, держи, делай засечки, потом посчитаем.       Ленка, тараторя, протягивает Кате купюры и монеты, а мне — черпак и карандаш. Ковыляю к раздаче. Я едва могу стоять. Что я там нараздаю? И настроение ни к чёрту. Беру тарелку. Ко мне подходит суровая женщина.       — Настасья Трифонова.       Я готовлюсь сделать пометку, но в голове будто щёлкает. Я быстро чиркаю карандашом и торжественно объявляю, накладывая еду из кастрюли и сковородки:       — Милей улыбки мне Настасьи В её рабочей ипостаси Не может быть с утра в столовой. Она всему здесь за основу.       Женщина забирает свою кашу, застенчиво отвернувшись от меня. А следующая по очереди приседает, наклонив голову набок.       — Я — Жанна.       — Вам, Жанна, лучшие припасы Готов добыть из-под матраса. Вы — дивный свет, с тарелкой этой, Как вам к лицу с утра котлеты!       Жанна заливисто хохочет.       — От, артист!       Спокойная дама представляется:       — Майя.       — Жаль, не был здесь я в мае, Майя. И вас совсем я плохо знаю. Но в день июньский я готов Вам подарить букет стихов.       Майя с улыбкой забирает свою тарелку.       — Спасибо, юноша.       За ней подходит улыбчивая женщина, по возрасту, как моя мама.       — Ирина.       — Ваш облик, славная Ирина, Я мог бы вылепить из глины. Эх, день расписан по часам. Его я в каше набросал.       Катя возвращается с бумагами. Лена кивает ей на меня.       — Глянь-ка, твой исполняет.       — Марыля.       — О, свет очей моих, Марыля! Вы будто подарили крылья Моим рукам и черпаку. Для вас черчу эту строку.       Катя хватает меня за рукав.       — Ты что робишь? Не позорься.       Я улыбаюсь. Меня сейчас не задевают её замечания. Со стыдом за чужую радость — не на моей раздаче.       — Ты не права, Катюх. Не всем идёт быть серьёзными. Как вас звать, прелестное создание?       Обиженная моим временным невниманием барышня средних лет бурчит себе под нос:       — Людмила.       — О, это очень поэтично! Славнее имя, чем Людмила, Услышать здесь мне сложно было. Вот вам нехитрая еда И моё сердце навсегда!       Я ещё раз оборачиваюсь к Кате.       — Бывает так в жизни, Катюша! Никто не виновен, послушай: Давай, каждый смело идти По своему пути. Ты добивайся, учись, К своей вершине стремись. А я вправду не нужен тебе: Мне милей роль шута по судьбе.       Я делаю реверанс следующей даме и, снимая воображаемую шляпу, спрашиваю её имя. Она радостно его мне доверяет. Веселее, чем во время этой раздачи, мне за последние дни и не было.