Часть 54

      Мишин отец стоит возле окна в коридоре, как тогда, когда мы явились в больницу среди ночи.       — Доброе утро, Юрий Михайлович!       — Здравствуй, Андрей!       Юрий Михайлович тяжело вздыхает.       — Надо поговорить.       Я киваю. Он показывает мне на лавку возле батареи. Угу, чтоб нависать надо мной. Фигушки! Я с некоторым усилием, но подтягиваюсь на руках и устраиваюсь на подоконнике. Мишин отец явно еле сдерживается, чтобы не сделать мне замечание. Я жду, пока он заговорит. Юрий Михайлович опять вздыхает и опирается правой рукой о противоположный край подоконника.       — Я могу перевести тебя в город, если…       — Если я сверну себе дополнительно ещё и шею? Забуду, что знаком с Михой? Пообещаю, что сразу пойду в военкомат добровольцем? Попрошу об этом своих родителей?       Голос звучит чуть громче, чем мне бы хотелось. В коридоре даже образуется небольшое эхо, но никто не выглядывает. Сыр-бор пока ушёл разбираться с организацией борьбы с бобрами. Геннадий Владимирович ещё что-то записывал в кабинете. Медсёстры с остальными врачами на обходе. Мишка с Шурой вместе с нормально ходящими пациентами в столовой. Мне еду принесут прямо в палату. Мишин отец крутит головой, словно отмахиваясь от моих слов.       — Если ты хочешь.       О как! Щедрый подгон. Только у меня есть идея получше.       — Спасибо за предложение. Но, может, вы просто перестанете вмешиваться и со своими проблемами я разберусь сам?       Слезаю с подоконника и берусь за палку. Юрий Михайлович делает шаг ко мне.       — Андрей, давай ты немного подумаешь. И мы…       — Юрий Михайлович, вы у меня спросили, и я ответил. Если вас не устраивает, зачем было…       — Врать, Князев, нехорошо.       Шура повис носом на моём плече, доедая мой же бутерброд.       — Старый, чего ты лезешь?       — Потому что всё было не так. Гаврила, подтверди.       — А?       Мишка отвлекается от гитары и расфокусированно смотрит на Шурку.       — Шура, отцепись от него, видишь, человек занят.       — Так, а за каким х… ты, Андрюх, эту фигню пишешь? Там фантазий больше, чем правды.       Миха окончательно приходит в себя и тянет руку к моей тетради.       — Дай, посмотрю.       Он быстро просматривает листы, хмыкает на себя в уголке. И переводит взгляд на Балунова.       — Шура, б.…, ты стебёшься? Тыкни мне пальцем в место, где Андрей нап......       Старый падает спиной на мою кровать.       — Вы оба зануды. У нас будет скучная группа, которая будет давать концерты по разным домам культуры.       — Ты мне насыплешь крошек на простыню…       Балунов подрывается на ноги.       — Вот! Об этом я говорю. У вас здесь беспросветный тухляк. Один зашился в гитару, другой — в документальные хроники. И никакой фантазии. Давайте хоть в «Заколдованную страну» сыграем.       Миша заинтересованно смотрит на Шуру.       — А ты её привёз с собой?       — Нет, но у нас же есть непревзойдённый художник-импровизатор Андрюха.       Я забираю свою тетрадку.       — Сашка, я устал.       — Тогда, как говорит, Юрий Михайлович, лучший отдых — это смена деятельности.       Старый выхватывает у меня тетрадь обратно, всовывает её Михе, а у него в свою очередь выдирает гитару, впихивая её мне. Миша наклоняет голову.       — А ты чем займёшься?       — Общим руководством. Во, точно, тексты писать буду на его музыку. Играй, Князь!       Я спихиваю Шуру со своей кровати, сам откидываюсь на спину и закрываю глаза. Балунов трясёт меня за плечо.       — Не спи. Мы и так…       — А где голова?       В нашу палату заглядывает незнакомый хмурый мужик. Мы втроём удивлённо смотрим на него. Первым отмирает Миха.       — Чья?       — Наша.       — Так у нас же разные?       Мужик ещё больше ощетинивается, и кажется, сейчас вцепится в Михины волосы.       — Единоличник этот. Палит светло, а на его кто идёт? Зверьё одно. А для людей что? На Жанкино веселье ни бабок-плакальщиц не звали, ни ворота не ставили, ни бойки не было. Так что и плот теперь снимать не будем?       — Откуда?       Мужик грозит мне пальцем.       — Ты мне не зубоскаль, городской, а то… А чего это ты длинноволосый такой? Водяник?       Шура нервно сглатывает, когда палец мужика упирается ему в грудь. Ну раз он спятил, то пусть думает, что и мы не лучше. Я хватаю его за руку и ощериваю зубы.       — Не трогайте Сашу, а не то я вас покусаю.       А Балунов резко приходит в себя и заглядывает под кровать.       — Нет здесь вашей головы. Не завалялось.       Конечно, в процессе нашего разговора с мужиком зашёл Сыр-бор и чуть ли не за шкирку вытащил из палаты нежеланного гостя со строгим запретом даже глядеть в нашу сторону. Конечно, председатель долго пытался выпытать, почему я не согласился вернуться в город и ничего не сообщил родителям ни о травме, ни об операции. А потом вздохнул и поставил на стол банку с кислым молоком: для укрепления костей. Но это, как говорит Шурка, слишком скучный правдивый тухляк.       Хотя я бы предпочёл и дальше скучать, а не проснуться среди ночи от звона и увидеть на полу новый камень: «Думал, сховался, стригунок? Выходь к Луне, погуторим.» Похоже, я зря сказал Юрию Михайловичу, что со всем разберусь сам.